Ты помнишь, мама?

Галина Миновицкая
Ты помнишь, мама?

Глава 10
Впервые в театре

Театр был настоящий, с тяжёлым бархатным занавесом. Марионетки на ниточках были как живые. Одна из кукол так расшалилась, что вывалилась со сцены в зрительный зал и повисла на ниточках. Её скоро вытащили, и она исчезла за кулисами. Я ждала Змея Горыныча, забыв о пистолете и обо всём. Впечатления были самые яркие.

Глава 11
Хочу учиться и любимое радио

В пять с половиной лет я начала учиться читать, по-настоящему писать стала в семь лет. Но, несмотря на это, в школу меня приняли только через год, надеясь, что я ещё немного окрепну. Пятилетним ребёнком приятно сознавать, как тебе лично раскрывается смысл того или иного слова. Именно в это время бросаются в глаза вся заборная, настенная литература и прочее творчество.

В школьной библиотеке я прочла все книги про животных и о природе, поэтому меня рано записали во взрослую библиотеку.

«У дороги чибис. Он кричит, волнуется, чудак», – звучит знакомая песенка. Это над моей кроваткой, в ногах, на стене долго висело довоенное и блокадное радио. Это изобретение называли «тарелкой». В центре скошенного квадратика была надпись: «Рекорд».

Радио – это мой лучший друг с самого детства. Радио научило меня грамотно разговаривать, любить театр, музыку. С ним мне всегда было хорошо. Даже когда я болела, а до семи лет я болела очень часто. Иногда мне даже нравилось болеть. Ведь в это время мама была всегда рядом. Можно уютно обнять подушку и слушать, как мама двигается по комнате, можно слушать радио. А ещё лучше, если мама сядет возле кровати и начнёт читать Виталия Бианки, про маленького мышонка Пика и его приключения, или сказки Пушкина.

И снова радио. Мария Григорьевна Петрова, Николай Трофимов, Бабанова и другие любимые замечательные актёры. Сперва сказки, рассказы, затем «Ромео и Джульетта», «Пер Гюнт» и так далее. Я четыре раза слушала «Пер Понта» Эдварда Грига и только на пятый раз дослушала его до конца. Не потому, что мне было скучно и я засыпала. Нет, я засыпала потому, что было очень поздно.

Маленькая девочка просто уставала и незаметно для себя погружалась в сон. Так было у меня со многими спектаклями, операми. К счастью, я росла, а по радио старательно повторяли мои любимые вещи: «Овод», сказки, рассказы. Я и сейчас всё это люблю послушать.

Глава 12
Ясли

До шести лет я ходила в ясли. В детсад больного ребёнка не хотели брать, даже не взглянули. Я перешла в самую старшую группу и ещё два года ездила со всеми ребятишками на дачу.

Спасибо вам, добрые люди! До сих пор помню вкусные ясельные котлеты и кофе с молоком. Почти всегда я застревала за столом дольше всех. Зимнее утро. Темно и сыро. Морозец пощипывает лицо. Мама несёт меня в ясли. Мы являемся первыми, няня уже успела истопить печь. Готовится завтрак. Послевоенное время.

Я помню, как дорога из дома в ясли была вздыблена, перелопачена и просеяна через сито, чтобы оформить черты будущего бульвара. Как мы с мамой радовались, когда прижился кустарник у подножия молодых тополей! Жил он одно лето. Люди безжалостно вытаптывали едва окрепшие кустики. Но каждую весну все посадки возобновлялись. Потом на бульваре появились удобные скамейки, на которых любили сидеть старушки и молодые мамы со своими детьми.

Теперь нет ни бульвара, ни кустов под тополями. А стоят ли ещё тополя?

Глава 13
Родная школа

Напротив нашего дома стояла школа из розового кирпича. Многие кирпичи долго сохраняли следы пуль. Под окнами школы – высокая насыпь, которая заменяла детям ледяную горку – опасную, так как санки вылетали на проезжую часть дороги.

Со временем насыпь срыли, и вдоль дороги встала ограда, за которой появились пришкольный садик с вишнями и клумбы с цветами. В ту пору я была уже во втором классе. Учителя ходили ко мне с первого по четвёртый класс на дом, и я до сих пор помню, как звали мою первую учительницу. Как и мою маму, её звали Антониной Ивановной.

Ещё дошколёнком мама приводила меня под окна нашей школы, я пряталась от ветра за высокое крыльцо. Здесь, в закуточке, кто-то придумал для ребятишек насыпать большую кучу жёлтого песка. Сюда прибегали малыши со всех домов. Здесь дети лепили «песочное пирожное» и, как всегда, рыли туннели…

Глава 14
Наш дом

Вот дом и парадная, куда меня привезли из роддома. На четвёртом этаже, возле выступающей комнаты (этот выступ называли «фонарём»), а рядом наша самая маленькая комната. Если смотреть из окна, то выступ был слева.

Наша с мамой комната была действительно самой маленькой во всей коммуналке, самой сквозной, и некуда было деться от прохладного ветерка, гулявшего по коридору от парадной двери, напрямую, легко проникавшего в комнатку напротив, то есть к нам. Эта комнатка когда-то принадлежала гувернантке или горничной, так как когда-то всей квартирой владел один хозяин. Во всей квартире был красивый светлый паркет, высокие потолки, которыми все жильцы гордились, как обычно гордятся личными качествами.

Преимущество высоких потолков обсуждалось часто и с большим удовольствием. Я знала почти каждую половицу на ощупь, так как с четырёх лет встала на коленки и до восьми лет хорошо ползала. К шести годам стала ходить, держась за спинку маленького стульчика. Иногда даже бегала с ним и дважды падала, один раз свалившись на бок, а второй раз перелетев через спинку стульчика. От этого полёта у меня надолго остался глубокий шрам на нижней губе.

Естественно, что мне хотелось везде побывать. Дело было уже к вечеру, и мама понесла меня к врачу, так как моя губа представляла собой жалкое зрелище, да и кровь почему-то не хотела останавливаться. Я была непоседой, за которой нужен присмотр.

Однажды осенний вечер незаметно подкрался к окнам, я оказалась в полутёмной комнате одна. Очень не хотелось сидеть в темноте. Играя с куклами, я раскладывала их по всей кровати, а саму кровать отодвигала от стенки и ставила свой любимый стульчик между стенкой и кроватью.

Стремительно темнело, и я решила действовать. Отодвинув маленький стульчик, я притащила на его место большой стул и поставила в самый угол, где высоко на стене чернел выключатель. Сначала забралась на маленький стульчик, затем – на большой, с него переползла на кровать. Тут я ухватилась за спинку кровати, поднялась с колен на ноги, и моя голова оказалась немного ниже выключателя. Ещё секунда – и в комнате стало светло и уютно.

О своём подвиге я, конечно, рассказала маме. Ах, мамочка, как ты испугалась!

Да, я падала по-страшному, плашмя, как бревно. Падала на лицо и вниз головой. Чаще падала назад, ударяясь затылком. Летела, зажмуриваясь. Да, было страшно. Особенно страшно, когда мать кричит от страха и рыдает над тобой, думая, что ты уже никогда не встанешь. Тогда я испугалась по-настоящему и, к сожалению, навсегда.

Очень скоро соседи запретили мне бегать по коридорам, я навсегда села в угол, потеряв гибкость ног и силу рук. Кто знает, что было бы, если бы не эти запреты? Наша старая коммуналка, я не хочу тебя вспоминать. Прости. Ты же знаешь, что в принципе тебя забыть невозможно. И ты всегда права.

Глава 15
Приятные события

Когда в квартире никого не было, мама разрешала мне посидеть на кухне, возле раскрытого окна, выходившего во двор-колодец. Здесь было больше солнца, чем в нашей комнатке, в которой солнце появлялось рано утром на короткое время, чтобы только успеть разбудить меня. Мне нравилось его нежное, тёплое прикосновение. А иногда я сердилась на солнышко, так как хотелось спать.

В один прекрасный день во дворе стали исчезать дрова, которые занимали любое свободное место, где только можно было. Между дров шли узкие проходы, а высотой поленницы были чуть выше человеческого роста. Дрова исчезали. Никто не переживал, так как в квартирах появлялись газовые плиты взамен тех, которые занимали много места в маленьких кухнях и чёрным жерлом поглощали не одну охапку дров.

Потом появилась роскошная ванна, и мы перестали ходить в баню. О, как мы долго ходили в баню! Пока не поняли, что это совсем не обязательно.

Когда я была ещё маленькой, мама на саночках или за руку вела меня в баню. В бане темно и немного неуютно. Очередь была в два ряда и тянулась с улицы до дверей на втором этаже. Отстояв очередь, народ наконец-то проникал в предбанник. А мы уже там, где надо. Мама сажает меня в тазик, и я, сложив ноги по-турецки, моюсь. С появлением ванны ноги по-турецки не складывались. Однажды мама решила снести меня в парилку, но в парилке я стала задыхаться, и мы ушли.

Прошло ещё немного времени, мне всего четыре года, и я еду в Разлив.

Глава 16
Разлив

Наконец-то наши ясли приехали в это прекрасное место. Я впервые увидела ярко-жёлтый песок. Напротив наших яслей был глубокий карьер. Огромные машины целый день тяжело ворочались на его дне. И чем глубже становился карьер, тем выше росли горы песка. Были дни, когда мама водила меня на берег залива. Вот тут-то, на горячем песочке, я стала поправляться, окрепла. Встала с живота на коленки – и вперёд, открывать мир.

Скоро узнала о существовании большой белой козы и двух козлят, семенивших за матерью. После козьей пробежки на тропке, густо заросшей травой, оставалось множество гладеньких горошин. Какая прелесть: цветы, травы и, конечно, сам залив! Мама приезжала ко мне один-два раза в неделю, и мы всегда ходили на прогулки.

Где только я не проводила лето! Помню, в Сиверской мы ходили на ржаное поле и мама перетирала в ладонях колоски, кормила меня вкусными зёрнами, говоря:

– Галенька, из этих зёрен делают муку, а из муки хлеб пекут. Вкусный хлебушек.

А как прекрасно мы гуляли в Шувалово, собирая крупные колокольчики!

И какие удивительные встречи: через дорогу, у обочины, возле которой сидим я и мама, бегают симпатичные птички.

– Мама, кто это?

 

– Жаворонки, – отвечает мама и улыбается.

Как почти все ясельные дети, я редко видела маму. Встречались мы через сутки, а то двое суток пройдёт, пока я увижу маму. Вероятно, от этого постоянного ожидания и от многого другого у меня сформировалось тоскливое чувство одиночества, которое тайком подползало ко мне и неожиданно набрасывалось, хватая за горло. Хотелось плакать, скорее прижаться к маминому подолу, к её груди, почувствовать её руки на своей спине и голове, вдохнуть в себя весь аромат её души и тела.

Где бы я ни была, всё равно с кем, я могла внезапно загрустить, будто какая-то тревога подкатывала к сердцу: «Хочу к маме». Я давно взрослый, уже седой человек, но и сейчас меня одолевают те же чувства и желания: «Где ты, мама? Ты помнишь, мама?..»

Редко, но мама страдала сердечными приступами. Я видела это и очень боялась за неё. Боялась остаться без мамы. Знала, что меня отдадут в какой-то дом, если мама умрёт.

«Кроме матери, ты никому не нужна», – звучали злые слова.

Мамочка, помнишь, с какой страстью ты ждала меня? Потому я не могла не родиться, и я появилась на этот свет. Как жаль, что нам помешали быть счастливыми. Точнее, такими, какими мы хотели быть. Я мало горевала об этом, так как радовалась любому проявлению жизни. Я наслаждалась жизнью, так как у меня уже было самое главное, самое драгоценное в жизни – любовь матери.

В восемь лет я стала задумываться о том, кто я и какое счастье, что родилась человеком, а не зайцем, и именно у своей мамы, а не у другой женщины. На этом философские размышления кончались.

Моё рождение могло убить тебя, но мы обе выжили. Иначе нельзя было. Ты потратила слишком много душевных и физических сил, чтобы просто так уйти из жизни, чтобы просто так потерять то, ради чего поставлена на карту сама жизнь. Оправдала ли я твои надежды?

Глава 17
Белая ночь

Самые первые свои белые ночи я осознала совсем маленькой, когда мама ещё могла сажать меня в детскую ванночку, которую ставила на два стула возле стола. Напротив белела чистой простынкой и одеялом моя кровать. Я сидела в тёплой воде и удивлялась: почему надо ложиться спать, когда ещё так светло?

– Это просто белая ночь, – объясняет мама. – Ты сейчас ляжешь, и тебе захочется спать.

Я действительно быстро засыпала. Мне нравилось, что в комнате светло и совсем не страшно. Нет, я не боялась темноты, но со светом было как-то приятнее и спокойнее. В белые ночи мне всегда было спокойнее на душе, как будто кто-то охранял меня.

Глава 18
Недетская обида

Боже, как часто я болела!

Помню, как у меня сильно болели уши и я ревела, как долго и внимательно рассматривала на высоком потолке все трещинки, паутинками бегущие от стенки к стенке. Сижу в подушках с завязанным горлом или ухом, вся обложенная игрушками и книжками. Скучаю и не могу понять, почему. На одеяле лежит игрушечный клоун, он нарядно одет, и его можно, как гармошку, сжимать и разжимать. Но клоун надоел, и я тихонечко прошу, боясь, а вдруг ты не захочешь:

– Мама, дай мне альбом с фотографиями.

Мама знала, что я очень любила семейные альбомы, но свой собственный был интереснее всех. Переворачиваю страницу и кричу:

– Мама, это ты на море, а это ты на пенёчке в лесу. А это наш Шурик, когда был маленьким.

Мама уходит на кухню. Через полчаса, пересмотрев все фотографии, начинаю вопить. С кухни прибегает испуганная мама:

– Что случилось? Я думала, ты свалилась.

– Я всё посмотрела, хочу ещё.

– Больше ничего нет.

– А папа?

Ты редко показывала мне фото моего отца, прятала от меня подальше, и правильно делала. В один такой момент в душе ребёнка закипела недетская обида, и я разорвала две фотографии невысокого, но стройного мужчины в военной форме. Осталась одна-единственная на всю жизнь. Отца хорошо помню.

У всех живых существ на земле есть не только мама, но и папа тоже. До крайности редко мои губы складывались, чтобы произнести: «Папа».

Первое мая – весенний яркий праздник, и мы собрались на прогулку. Я впервые держалась за руки отца и матери, но скоро ноги стали подгибаться, и отец взял меня на плечи. Мне купили шарик и флажок. Потом мы дошли до трамвайной остановки, и мама забрала меня к себе на руки. Пришёл трамвай, и отец вдруг исчез.

Я крутила головой во все стороны, искала его и наконец увидела за стеклом уходящего трамвая. Плакала я на всю улицу. Это была моя первая душевная боль. А ещё раньше помню отцовскую мокрую от дождя шинель. Почти всегда плакала, когда уходил отец. Один бог знал, откуда обрушится на душу щемящая тоска. Ну зачем он уходит? Мама запретила ему приходить к нам. Ни к чему, если дочь от таких встреч так переживает.

Рейтинг@Mail.ru