Море воспоминаний

Фиона Валпи
Море воспоминаний

Он вывел ее на середину зала. Вдыхая аромат лилий и наслаждаясь теплым морским бризом, они вдвоем поплыли по паркету, поглощенные своим танцем. Музыканты заулыбались и заиграли с особым чувством, тронутые видом юной красоты, грации и неподдельной нежности, с которой Кристоф смотрел на свою партнершу, растворяясь в ответном взгляде Эллы.

– У тебя глаза цвета виридиан[43], цвета океана в той точке, где он внезапно становится неизмеримо глубоким, – прошептал он. – Морская зелень, искрящаяся в золотистых солнечных лучиках. Я бы с радостью утонул в них, если бы это означало, что мы можем танцевать так вечно.

Она улыбнулась, и ее рука крепче сжала плечо Кристофа. Он притянул ее немного ближе, и они продолжили вальсировать. Для Эллы, опьяненной счастьем, любовью и одним-единственным бокалом шампанского, вечер пролетел слишком быстро.

Кристоф танцевал с сестрой и матерью. Месье Мартэ галантно вел Эллу по паркету в изящном фокстроте, но весь вечер она чувствовала близость Кристофа. И он появлялся рядом при каждом удобном случае, чтобы снова потанцевать с ней.

Гости начали постепенно расходиться, и месье Мартэ, взглянув на свои карманные часы, заявил, что им тоже пора.

Обратно ехали молча, каждый думал о своем: может быть, это были воспоминания о прошедшем вечере или мысленное перечисление вещей, которые следовало не забыть упаковать для завтрашнего возвращения в Париж.

– Спокойной ночи, спокойной ночи и спасибо вам за чудесный вечер! – Элла поцеловала месье и мадам Мартэ у подножия лестницы, а затем огляделась в поисках Кристофа, чтобы пожелать спокойной ночи и ему. Его нигде не было видно, поэтому она поднялась в спальню, едва волоча уставшие от танцев ноги.

Она с облегчением сбросила туфли, ее щиколотки отвыкли от такого напряжения после лета, проведенного либо босиком, либо в мягких парусиновых эспадрильях. Не снимая вечернего платья, она взяла гребень и принялась расчесывать свои волнистые волосы, выгоревшие на солнце.

Дребезжащий звук за окном заставил ее отложить расческу и прислушаться. Снова послышался тихий стук в деревянные ставни, как будто кто-то бросал в них камешки. Элла распахнула окно и выглянула наружу. Внизу в бледном свете луны стоял Кристоф и пристально смотрел на нее. Приложив палец к губам, он поманил ее к себе. Босиком, подобрав подол платья, она на цыпочках спустилась вниз. В дверях он схватил ее за руку, его глаза горели в лунном свете.

– Это наша последняя ночь, и она слишком хороша, чтобы спать. Пойдем со мной на пляж!

Взявшись за руки, они побежали по песчаной тропинке, перебираясь через дюны, к пляжу, где темные волны шуршали и пенились на серебристом песке.

Полная луна освещала океан, и длинная лунная дорожка мерцала от края горизонта до самого берега, где теплые волны облизывали их ступни.

– Смотри, сегодня на нем белый шелковый пояс, – указала Элла на дорожку. – Если бы нам удалось встать на него, мы смогли бы танцевать с океаном до скончания веков.

– Было бы неплохо, – пробормотал Кристоф, – но сейчас я бы предпочел потанцевать с тобой.

Он протянул ей руки, и она шагнула к нему, позволив своей атласной юбке волочиться по влажному песку и не заботясь о том, что ее подол наверняка будет испорчен морской водой. Они вальсировали в лунном свете под серенады, которые нашептывали им волны и пронзительный крик кроншнепа. Голова Эллы покоилась на плече Кристофа.

Когда они наконец остановились, он наклонился, поднял что-то с песка и протянул ей:

– Это тебе.

Луна осветила на его ладони тонко выгравированные линии белой раковины, две половинки которой все еще были скреплены вместе.

Они побрели обратно по пляжу вдоль дюн и сели на сухой песок. Кристоф снял куртку и накинул на плечи Эллы. Девушка прижалась к нему, и он обнял ее, прислонившись спиной к склону дюны. Его голос был мягким, приглушенным волнами, которые накатывали на песок.

– Кто ты, Элла-из-Эдинбурга? Почему ты заставляешь меня чувствовать себя иначе? Словно наконец я вижу проблеск во мраке и то, что мое призвание – быть кем-то бо́льшим, нежели заурядный клерк в банке. Ты заставляешь меня поверить, что я должен бороться изо всех сил за то, что я так страстно люблю.

Она кивнула и сильнее прижалась к нему:

– Я тоже чувствую что-то похожее. Это лето заставило меня проснуться и открыть глаза на все возможности, которые есть в этом мире. Дало понять, что я хочу прожить жизнь бо́льшую, чем та, которую я представляла себе до сих пор… до тех пор, пока я не приехала сюда… пока я не встретила тебя.

Ее глаза сияли в лунном свете, когда она подняла голову и они поцеловались. От мягкости его губ у нее закружилась голова, и ей вдруг показалось, что они взмывают над залитым лунным светом океаном, как морские птицы в невероятном полете. Морская трава зашуршала, когда ночной ветерок пробежал по ней, и Элла раскрыла ладонь, чтобы еще раз посмотреть на сувенир, который он ей дал. Кристоф осторожно дотронулся до раковины, развернув так, что стали видны гладкие внутренние поверхности двух половинок.

– Моя мать называет их «медальонами Нептуна». Видишь, это совсем как медальон, который ты носишь на шее. Жаль, что я не могу подарить тебе серебряный. Ты поместила бы в него наши портреты, и мы были бы вместе, даже когда врозь.

– «Медальон Нептуна», – задумчиво повторила Элла. – Мне это нравится. Я буду дорожить им, как если бы он был сделан из серебра.

Он накрутил прядь ее волос на свои пальцы и гладил их шелковистые кончики большим пальцем.

– Я только сейчас понял, кого ты мне напоминаешь! – внезапно воскликнул он. – С того самого момента, как я впервые увидел тебя на пристани, это постоянно беспокоило меня, что-то ускользающее, неуловимое, и я пытался найти это сходство в каждом наброске, который делал с тобой… Теперь я вспомнил. Картина Боттичелли «Рождение Венеры». Ты видела ее? Юная богиня, рожденная из морской пены, стоит на такой же раковине, как эта, и ее уносит ветром на берег волшебного острова. Точно так же, как тебя занесло сюда, на остров Ре, чтобы мы нашли друг друга. Ты – моя Венера, и однажды я напишу картину с тобой, подобно Боттичелли. Картину, которая заставит людей понять: единственное, что действительно имеет значение на небе и на земле, – это красота.

Она улыбнулась, запрокинула лицо и снова поцеловала его, соединив их сердца вместе так, что они стали двумя половинками прекрасного целого, как раковина, которую она сжимала в ладони.

2014, Эдинбург

Сегодня хороший день: без истерик и криков, без жутковатого ухода Финна из реального мира, который не имеет для него никакого смысла, который подчас заставляет его рвать на себе волосы и в панике царапать лицо, иногда до крови. Обычный, заурядный день для большинства других людей, но для нас дни, похожие на этот, настолько редки и далеки друг от друга, что становятся чем-то особенным.

Дэн нашел социальный проект, о котором он слышал от кого-то на огороде, куда иногда берет с собой Финна. Проект финансируется городским советом, базируется на клочке заброшенной земли в пригороде и предполагает строительство сада для детей с особенностями развития.

– Финн всегда гораздо спокойнее на улице, – с энтузиазмом рассказывает Дэн, пока мы сидим вечером за кухонным столом, ужиная спагетти болоньезе. – Когда мы возимся на огороде, это, похоже, успокаивает его, кажется ему деятельностью, которая имеет смысл. Возможно, земля дает ему силы так же, как растениям.

Уже поздно. Я перебираю еще несколько писем Эллы, а Дэн заканчивает вытирать сковородку и промакивает руки полотенцем, прежде чем повесить его на дверцу духовки.

Он сейчас подле кухонного шкафа, где рядом со связкой ключей и пачкой счетов стоит фотография в рамке: я со своей мамой и Финном, вскоре после его рождения. Мы с Дэном привезли его домой из больницы, и уже через несколько дней я была в полном отчаянии, пытаясь заставить его поесть и поспать.

Все выглядело так просто и логично в книжках для будущих мам, которые я купила и проштудировала. Так почему же у меня ничего не получалось? Почему мой маленький сын кричал от боли и ярости, когда я прижимала его к своей груди? Почему я не могла утешить его, успокоить своими объятиями, колыбельными, нежными похлопываниями по спинке и долгими часами хождения взад и вперед с ним на руках?

Мама приехала поездом сразу же, как только услышала в телефонной трубке рыдания и мое признание поражения в попытках кормить Финна грудью. И как обычно, ее невозмутимое присутствие успокоило: она готовила бутылочки с молоком и бережно помогала мне найти способы утихомирить моего малыша. Она вернула мне уверенность в себе, как делала всегда в моем детстве. Теперь, когда я сама стала матерью, с благодарностью вспоминаю, как она попеременно то уговаривала, то подбадривала меня во время школьных драм, больше напоминавших сцены из мыльных опер. И как она мягко, но твердо поддерживала меня во время неуклюжей, пугающей стадии переходного возраста или в пору экзаменов. На фотографии я держу на руках Финна, который, к счастью, спит. А моя мать сидит на подлокотнике дивана рядом со мной, обнимая меня за плечи. Я вымученно улыбаюсь, когда Дэн делает этот снимок. А вот моя мать, Рона, смотрит на дочь и внука с выражением беззаветной любви.

Мне трудно понять, как у мамы сочетаются эти две стороны характера: как может кто-то, столь теплый и любящий по отношению к другим, не пускать в свою жизнь собственную мать? Когда я смотрю на фотографию в рамке, я понимаю, что ей, наверное, было очень больно, раз она прибегла к такому радикальному способу защиты.

 

Дэн замечает мой взгляд и слегка поправляет фотографию. Я улыбаюсь ему, потирая затекшую шею и откладывая в сторону письма, которые только что читала. Бумага пожелтела от времени, но каракули Кристофа и французские завитушки Каролин все еще четко видны на ней после стольких лет, а слова их по-прежнему наполнены любовью к Элле.

Париж

1 сентября 1938 года

Дорогая Элла!

Это мой первый день в банке. Ощущение такое, будто меня посадили в тюрьму! Я пишу тебе, притворяясь, что делаю заметки о системах бухгалтерского учета, которые мы будем использовать для клиентов, потому что я скучаю по тебе больше, чем когда-либо, и это единственный способ остаться в здравом уме, чтобы иметь возможность вернуться завтра и сделать все это снова.

Мне невыносимо думать, что это может быть пожизненное заключение. Но сама мысль о тебе заставляет меня верить, что все возможно: настанет день, когда мы снова будем вместе, где-то, как-то, но я НАЙДУ способ зарабатывать на жизнь своим искусством. Осознание того, что ты понимаешь, что ты веришь в меня, дает мне силы.

Мысленно я нахожусь на «Бижу», плыву далеко за мысом, к тому месту, где океан цвета твоих глаз. Мои воспоминания о прошедшем лете помогут мне пережить унылые будни, проведенные взаперти в этом скучном офисе, пока я снова не увижу тебя. Усердно трудись в Эдинбурге, а я буду усердно трудиться в Париже, понимая, что там, за пределами ограничивающих нас стен, ждет другая жизнь. Эти стены никогда не смогут заточить наши сердца, и мое бьется немного быстрее, когда я вспоминаю ту ночь в дюнах и думаю, как чудесно будет снова поцеловать тебя.

Извините за кляксы – месье Арно, мой тюремщик, пришел узнать, не требуется ли мне еще какая-нибудь консультация по поводу методов и инструментов ведения бухгалтерского учета, дал мне копию банковского регламента на случай, если я захочу сегодня вечером почитать его дома, так что мне пришлось спрятать это письмо под гроссбухом немедленно! Я улыбнулся и кивнул, хотя очень хотелось сказать ему, что у меня нет ни малейшего желания проделывать все это, так как сегодня вечером я буду работать над рисунком прекрасной девушки, которую встретил этим летом на острове Ре и которая полностью завладела моим сердцем. Сейчас нас отпустили, вернее выпустили за хорошее поведение, так что я поспешу на почту, чтобы отправить тебе это письмо.

С любовью,

Кристоф

Чуть позже, когда мы с Дэном поднимаемся на второй этаж, я останавливаюсь у двери спальни Финна. Письмо Кристофа, наполненное мечтами о другой жизни, напомнило мне, в какой ловушке мы сейчас находимся. Сможем ли мы переехать за город? Будет ли там легче? Город – это место, где работает Дэн, или, по крайней мере, будет, когда снова найдет работу, а в данный момент мой оклад преподавателя – это единственный способ оплачивать счета. И здесь Финну созданы все условия, нам удалось определить его в спецшколу, где он, кажется, лучше справляется. Мы сейчас на плаву. Пока переезд – это только планы, и над ними стоит еще подумать. Поменяв что-то серьезно, мы рискуем пойти ко дну.

Итак, в данный момент я сделаю вид, что согласна на участок и проект озеленения пустыря и буду счастлива тем, что сегодня был хороший день и Финн спокойно спит в своей кровати.

Свет, проникающий в темноту, отодвигает кошмары. Во сне кулачки Финна, обычно сжатые от страха перед непостижимым миром, разжимаются. Его ногти ободраны, обкусаны, в них въелась земля от работы в саду, и ванна не смогла смыть ее, а почистить щеточкой для ногтей Финн не дал. Но сейчас он спит, и его обычные подергивания утихли. Свет играет на его щеках, выхватывая слабый румянец – результат пребывания на свежем воздухе, и затеняет синяки под глазами, похожие на полумесяцы. Я крадусь на цыпочках по ковру с изображением улыбающихся слоников и наклоняюсь, чтобы поцеловать его в лоб, осторожно, нежно, легко, как летний ветерок, чтобы ни в коем случае не разбудить. Я очень дорожу этим редким шансом выразить свою любовь к нему – тем, что невозможно сделать, когда он просыпается.

Дэн, наблюдающий из дверного проема, берет мою руку, и его сильные пальцы, мозолистые от копания на огороде, сжимают мою ладонь на мимолетное, драгоценное мгновение, прежде чем он снова отпускает ее и уходит по коридору. Да, сегодня был хороший день, и мы будем довольствоваться этим.

улица Аркад, 3

Париж

20 сентября 1938 г.

Дорогая Элла!

Мы все ужасно по тебе скучаем! Приятно было слышать, что твое путешествие домой прошло гладко. К этому времени ты, должно быть, уже закончила курсы секретарей, так что мы с нетерпением ждем от тебя в будущем очень аккуратных, мастерски отпечатанных писем. Я надеюсь, все твои сокурсники дружелюбны (но не настолько, чтобы ты забыла своих друзей в Париже и свое обещание приехать к нам в следующем году).

Я обожаю работать в Лувре. За исключением директора галереи, который строг, неприветлив и жутко нервирует, когда находится рядом и наблюдает за каждым моим движением, персонал очень дружелюбный, и я многому учусь. Они, конечно, еще не доверили мне ни одной настоящей картины, но мне позволено передавать лезвия и кисти во время сложных реставрационных проектов (есть такие деликатные операции! это почти что быть хирургом!) и приводить в порядок студию. Я не могу дождаться, чтобы показать тебе, когда ты будешь здесь, что происходит за кулисами.

Отправляю фотографию, которую сделал Papa, как и обещала. Кристоф стащил одну из твоих фотографий в бальном платье, и я знаю, что он держит ее под подушкой! Он скучает по тебе больше всех. Может быть, он пишет тебе об этом в длинных письмах, мне он их не показывает, или он типичный мальчишка, который считает невозможным говорить действительно важные вещи! Только не проболтайся ему, что я об этом рассказала: он и так слишком щепетилен насчет Эллы-из-Эдинбурга.

Je t’embrasse[44], моя дорогая подруга!

Bisous[45], Каролин xx[46]
* * *

улица Аркад, 3

Париж

1 января 1939

Дорогая Элла!

Bonne année![47] Будем надеяться, что 1939 год принесет мир и процветание для всех, хотя Париж все еще наводнен беженцами с востока, которые встревожены тем, что Германия снова (мутит воду, или лезет в бутылку, или создает всем большие проблемы) слишком много возомнила о себе. Но ведь никто не хочет еще одной войны, и здравый смысл должен победить прежде, чем случится что-то страшное! Кристоф настроен более пессимистично и в последнее время постоянно находится в плохом настроении, так как ненавидит свою работу в банке и скучает по девушке, которую любит.

Но по крайней мере, теперь, когда ты подтвердила свой визит в августе, есть то, чего мы все с нетерпением ждем. И особенно я – по трем причинам. Причина номер один: я увижу мою дорогую подругу и покажу ей Париж. Причина номер два: мы снова поедем на остров Ре. Причина номер три: мой бедный братец перестанет хандрить, слоняясь по дому, как влюбленный щенок, и наконец воспрянет духом. Maman и Papa передают тебе заверения в своей любви, как и я. (Я бы передала тебе и любовь Кристофа, но знаю, что он сам это делает – и вообще, я не думаю, что смогу найти достаточно большой конверт, чтобы вместить ее).

Твоя подруга,

Каролин xx
* * *

Париж

5 июля 1939 г.

Ma Chère[48] Элла!

Я посылаю тебе эту открытку с изображением Моны Лизы, чтобы возбудить твой аппетит к посещению Парижа, и мне не терпится познакомить тебя с ней, самой знаменитой жительницей Лувра, с ее загадочной улыбкой… Теперь мне разрешено работать над настоящими картинами (пока, конечно, ничего столь значительного), и когда ты приедешь, я покажу тебе «моего» херувима в нижнем углу картины работы неизвестного художника эпохи Возрождения: свершилось наконец-то!

До встречи (как я счастлива писать эти строки!)

Каролин хх

1939, Paris

Элла чувствовала себя вполне опытной путешественницей, когда сошла с поезда на платформу со своим кремовым кожаным чемоданом. Она вглядывалась в лица людей, толпящихся вокруг, нетерпеливо выискивая Кристофа и Каролин, которые обещали встретить ее.

Носильщик принес остальной багаж и поставил его рядом с ней. Ранний августовский воздух был горячим и застоявшимся. Она вдыхала аромат Парижа – аромат, совершенно не похожий на эдинбургский или лондонский, состоящий из кофе и сигаретного дыма, смешанного с нотками французских духов и острым запахом сточных труб. Она сбросила кардиган, в котором садилась на поезд в Эдинбурге, и сунула его в чемодан.

Шли секунды, каждая из которых казалась невыносимо долгой, пока она стояла, застыв среди толпы, стараясь не прислушиваться к дребезжащему голосу сомнения внутри, который бормотал: «А что, если он не придет? А что, если он влюбился в кого-то другого? А что, если это всего лишь волшебство острова заставило его чувствовать так, и все будет по-другому в ясном свете парижского летнего дня?»

А потом она увидела его, продирающегося к ней через толпу по платформе, будто решительно плывущего против течения туда, где она стояла. Элла бросилась к нему, позволив потоку пассажиров увлечь себя, и обвила руками его шею. Все сомнения исчезли, растворившись, как морской туман в солнечном тепле, когда он поцеловал ее. Месяцы разлуки прошли, и воспоминания об их последней ночи на острове Ре нахлынули снова, когда Элла зарылась пальцами в его волосы и почувствовала жар его губ на своих. В этот миг она в полной мере осознала, что пространство и время никогда не смогут разлучить их: будь то на продуваемом всеми ветрами пляже, или на городской улице, или на жаркой и грязной платформе вокзала, заполненной недоброжелательной толпой. Везде они принадлежали друг другу, две половинки совершенного целого. Она улыбнулась ему и увидела в его глазах ту же абсолютную уверенность.

– А где же Каролин? – спросила девушка, когда он одной рукой взял ее багаж, а другой обнял за талию и притянул ее ближе к себе. Так они медленно пошли к выходу – две одинокие фигуры, задержавшиеся на платформе.

– Она ждет нас в salon de thé[49] через дорогу. Решила позволить мне встретиться с тобой наедине, если я пообещаю привести тебя прямо туда, – усмехнулся он. – Она сказала, что первые пять минут твоего общества всецело мои, но потом мне придется делить тебя с ней до конца твоего пребывания у нас.

Они пересекли оживленную улицу и направились к чайной напротив. Элла толкнула дверь и мгновенно оказалась в сладком плену восхитительного сахарно-миндального запаха свежего печенья макарон[50] и Каролин, которая бросилась обнимать свою долгожданную подругу. Смеясь и болтая, задыхаясь от радости и необходимости немедленно узнать обо всем на свете (несмотря на регулярный обмен тем, что отец Эллы называл «ежедневными депешами из-за Ла-Манша»), они заказали свежий чай и тарелку пирожных. Элла сидела абсолютно счастливая между любимыми друзьями. Каролин налила золотистый дарджилингский чай в фарфоровую чашку и передала ее Элле.

 

– Вот, возьми эклер. Они здесь очень популярны. А теперь расскажи, ты сдала выпускные экзамены? Ты теперь профессиональный секретарь?

Элла кивнула, погружая в заварное тесто вилочку для пирожных.

– М-мм, ты права. Они очень вкусные. Да, я сдала экзамен. И скорость набора текста у меня лучшая в классе. Правда, моя стенография оставляет желать лучшего, но я много занималась, чтобы разобраться в ней. Я уже сказала маме, что осенью, по возвращении из Франции, займусь поиском работы. Но я планирую навести кое-какие справки здесь, чтобы узнать, не отыщется ли чего-нибудь подходящего. В британском посольстве наверняка что-то есть. Мои родители не хотят, чтобы я уезжала из Морнингсайда дальше Нового города, поэтому я решила сначала выяснить, какие варианты могут найтись для меня в Париже, прежде чем сообщить им новость о том, что хочу переехать сюда на некоторое время. Они и так уже достаточно обеспокоены всем, что происходит сейчас в Европе. Отец говорит, что Германия заставляет его нервничать, несмотря на то что и Англия, и Франция одобрили вторжение в Чехословакию.

– Мы понимаем их беспокойство, – Каролин сделала глоток чая и осторожно поставила чашку на блюдце, – но мы будем поддерживать тебя здесь. И ты можешь оставаться с нами столько, сколько захочешь. Maman и Papa будут очень рады видеть тебя.

– Расскажи мне о Лувре, – попросила Элла Каролин, и ее глаза засветились при мысли о предстоящем посещении музея со всеми его сокровищами. Кристоф нашел под столом ее руку и крепко сжал.

– Я сгораю от нетерпения показать тебе все, – ответила Каролин. – Сами по себе галереи завораживают, но еще интереснее наблюдать за тем, что происходит в кулуарах. Ну, во всяком случае, я так думаю.

– А над чем вы сейчас работаете?

Небольшая реставрация «Итальянской Мадонны» неизвестного художника эпохи Возрождения. Поначалу мы были взбудоражены, так как думали, что это Фра Анджелико[51], но оказалось, что просто его школа. Все равно очень красиво.

– А как в банке? – Элла повернулась к Кристофу, продолжая сжимать его руку под дамасской скатертью. – Месье Дюпон уже простил тебя за пролитый на бухгалтерскую книгу кофе?

Он вздохнул и отправил в рот еще один кусочек шоколада со сливками.

– Нет, он не из тех, кто умеет прощать. Куда хуже, конечно, что он рассказал об инциденте Papa, и я выслушал еще одну лекцию о своей неаккуратности и отсутствии должного усердия. А как мне заниматься тем, что ненавижу, тем, из-за чего терплю обиды и оскорбления, тем, что отрывает меня от живописи? Как я тебе завидую, Каролин.

Его сестра кивнула, вытирая уголок рта салфеткой.

– Я знаю. Ты мне это каждый день говоришь, – вздохнула она. – Но ты же знаешь, что Papa не готов финансировать тебя как художника. Ты должен до поры до времени оставаться в банке; по крайней мере, пока не накопишь достаточно денег, чтобы быть независимым. И вот тогда ты сможешь делать все что пожелаешь. А сейчас постарайся не раздражать Papa еще больше. Ты же знаешь, как он обеспокоен. Давай забудем о наших бедах, пока Элла с нами, и будем наслаждаться каждым моментом ее пребывания здесь.

Они собрали свои вещи, Кристоф взял чемоданы Эллы, распахнул дверь, и они снова вышли на августовскую жару.

– Мы поедем на трамвае? – спросила Элла, заметив рельсы, проложенные по булыжной мостовой.

– Нет, сейчас ими мало кто пользуется. Все нынче предпочитают метро. И конечно, будущее за автомобилем. – Кристоф поставил ее чемоданы на тротуар и поднял руку, чтобы выманить горбатое такси из потока проезжающих машин.

– Numéro trois, rue des Arcades, s’il vous plait, monsieur[52].

Элла взяла своих друзей под руки, откинулась на гладкое кожаное сиденье такси и с волнением смотрела в окно, пытаясь разглядеть достопримечательности Парижа.

* * *

Дом Мартэ на улице Аркад тоже был безмятежно элегантен, как и дом на острове Ре, хотя и чуть более респектабелен. Он представлял собой высокий особняк из камня цвета печенья, увенчанный мансардной крышей из серого сланца. По всему фасаду тянулся длинный ряд кованых балконов.

Марион открыла черную парадную дверь с блестящей медной фурнитурой и заключила Эллу в объятия:

– Входи, дорогая Элла! Bienvenue. Как прошло твое путешествие? А как поживает твоя дорогая мама?

Ее темные кудри, уложенные в такой же аккуратный пучок, что и на балу в особняке губернатора, казалось, были пронизаны тонкими серебряными нитями больше, чем прошлым летом. «Может быть, это просто парижский вечерний свет придает им такой вид», – подумала Элла.

В гостиной створчатые окна были распахнуты настежь, чтобы впустить вечерний воздух, охлаждающий комнату с высоким потолком. За окнами, обрамленными длинными портьерами из экзотического шелка, вышитого китайскими птицами и цветами, были видны загорающиеся огни в соседних домах, окутанных городскими сумерками. Длинные лилии в вазе, стоявшей на овальном библиотечном столике в дальнем конце гостиной, наполняли теплый воздух ароматом, который перенес Эллу прямиком в Губернаторский особняк на острове, в тот прекрасный вечер прошлым летом, когда они с Кристофом вальсировали, прижавшись друг к другу.

Теперь он сидел рядом с ней и улыбался, когда их глаза встречались. Интересно, вспоминает ли он тот вечер? Их лунный полет через дюны? Танцы на пляже? Их поцелуи среди морской травы? Она жаждала снова остаться с ним наедине, жаждала его прикосновений.

Месье Мартэ торопливо вошел, потирая руки.

– Элла, дорогая девочка, ты приехала. Добро пожаловать в Париж! Мы все с нетерпением тебя ждали, особенно Каролин и Кристоф, но ты наверняка знаешь об этом. Позволь мне налить тебе выпить. Марион любит «Негрони» – не хочешь ли попробовать?

Элла не была в этом уверена – в Морнингсайде о таком и не слышали. Что бы сказали ее родители, узнав, что она пьет коктейли перед ужином? Но это звучало настолько изысканно… И в конце концов, она уже находилась в Париже, готовая попробовать все, что может предложить город, поэтому взяла протянутый ей хозяином бокал и осторожно пригубила темно-красную смесь. Ничего подобного она раньше не пробовала, интригующий баланс вкусов, сладкий, но с горькой ноткой, освежающий, но крепкий.

– Тебе нравится? – спросил месье Мартэ, усмехаясь кончиками усов.

– Да. Даже очень. Но думаю, что мне лучше выпить только один бокал, иначе я сильно сомневаюсь, что смогу встать с этого дивана.

Он широко улыбнулся, услышав ее ответ, и она почувствовала, что легкое напряжение в воздухе, которое он, казалось, принес с собой в комнату, почти исчезло. А возможно, все дело было в тепле вечера, пьянящих напитках и остром ощущении присутствия Кристофа, сидящего так близко к ней, что она совершенно расслабилась, а в голове внезапно стало легко-легко.

Она наблюдала, откинувшись на мягкие подушки дивана, как месье Мартэ наклонился, чтобы передать жене коктейль, и бокал внезапно загорелся насыщенным карминным светом в закатных лучах солнца, пробивавшихся сквозь окна. Марион протянула руку, встретилась взглядом с мужем, улыбки озарили их лица, и было в них столько любви, что Элла покраснела, пораженная тем, что стала свидетелем такого интимного момента. Она никогда не думала, что месье Мартэ – обычно отстраненный и вечно озабоченный – способен на сильные чувства. Теперь она смотрела на родителей Кристофа совсем иначе, понимая, что в их отношениях есть скрытая глубина. Возможно, их разные характеры обеспечивали идеальный баланс: нежная, добрая и артистичная натура Марион отвечала решительному, прагматичному стремлению ее мужа создать сложный, но удачный брак, мало чем отличающийся от контрастных ингредиентов в стакане, который Элла держала в руках; компоненты смешивались и, дополняя друг друга, вместе превращались в хмельной коктейль.

Кристоф нежно подтолкнул ее локтем:

– Элла, ты глубоко задумалась. Вернись к нам!

Она улыбнулась, ощутив прикосновение его руки, и ответила:

– Я думаю, что это из-за «Негрони», а может быть, Париж действует на меня опьяняюще.

За ужином разговор неизбежно коснулся последних известий из Германии.

– Париж все еще наводнен беженцами, – объяснила Марион Элле. – Люди обеспокоены тем, что Германия попирает договоренности и не собирается останавливаться после чехословацкой экспансии; ходят слухи о преследовании евреев в восточных странах. Моя кузина Агнес привезла свою семью в Париж, но она в ужасе от того, что может случиться, если нацистская догма распространится. В отличие от меня, видишь ли, она вышла замуж за еврея, тогда как я выбрала мужа вне обеих моих религий. Любовь во всем виновата, n’est-ce pas, chéri?[53] – закончила она, одарив улыбкой своего любимого мужа, сидевшего напротив нее.

Элла всерьез задумалась, разрезая turbot à la crème[54] на тарелке перед собой. Она и не подозревала, что у Марион еврейские корни. Разве вероисповедание не передается по материнской линии? Кристоф и Каролин иудеи? Она чувствовала себя такой глупой из-за того, что не подумала об этом еще на острове, не придала значение тому, что они ни разу не посетили церковь. Ей, опьяненной тогда ощущением свободы, это и в голову не пришло.

– Как ты уже заметила, Элла, – словно прочитав ее мысли, сказала Каролин, – мы не слишком-то религиозны, нас трудно назвать верующими. Отец Maman был из иудейской семьи, а Grand-mère[55] – из католической. Но вообще семьи Maman и Papa стали атеистами поколение или два назад. Учитывая происходящее в мире, возможно, нам всем будет лучше от этого. Ты шокирована?

Элла на мгновение задумалась.

– Нет, не совсем так. Мне кажется, что вы все глубоко верите друг в друга, в истину и красоту, и, возможно, это единственная вера, которая действительно имеет значение. Мои родители всегда настаивали, чтобы мы посещали церковь каждое воскресенье, но я должна сказать, что никогда не испытывала при этом особого душевного подъема. На самом деле теперь, задумываясь об этом, я понимаю, что чувствовала себя ближе к любому из существующих богов, когда мы плыли на «Бижу» прошлым летом, чем находясь в каком-либо храме.

Кристоф одобрительно хмыкнул.

– Вот видишь, она все прекрасно понимает. Бог присутствует в красоте и свободе. Вот что имеет значение.

43Виридиан – насыщенно-зеленый с оттенком синевы.
44Je t’embrasse (фр.) – целую тебя.
45Bisous (фр.) – поцелуи.
46хх – символ, обозначающий поцелуи и объятия.
47Bonne année! (фр.) – С Новым годом!
48Ma Chère (фр.) – Моя дорогая.
49salon de thé (фр.) – кафе-кондитерская, чайная.
50Мака́рон – Macarons (фр.) – французское кондитерское изделие из яичных белков, сахара и молотого миндаля.
51Фра Беато Андже́лико (итал. Fra Beato Angelico, букв. «Брат Блаженный Ангельский») – святой католической церкви, итальянский художник эпохи Раннего Возрождения, доминиканский монах. Причислен к лику блаженных католической церковью в 1983 году.
52Numéro trois, rue des Arcades, s’il vous plait, monsieur (фр.) – Номер три, улица Аркад, пожалуйста, месье.
53n’est-ce pas, chéri? (фр.) – Не так ли, дорогой?
54turbot à la crème (фр.) – тюрбо (рыба отряда камбалообразных) в сливочном соусе.
55Grand-mère (фр.) – бабушка.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16 
Рейтинг@Mail.ru