А потом наступило лето, одно из самых чудесных в моей жизни. В нем было переплетено все: и скандальный переезд нашей семьи из квартиры моих родителей на Новых Черемушках в отдельную комнату на Маяковской, пускай в коммуналке, зато независимо; и ремонт в этой комнате, моими собственными руками; и устройство на работу в журнал «Крокодил»; и поездка с Учителем в Алма-Ату, где все лето отдыхали мои жена и сын…
Каждый день я старался бить на улице в барабан. И каждое утро и вечер приезжал на улицу Ротерта. Когда я вернулся из Алма-Аты, а Сэнсэй остался там с Сергеем, мне было поручено «поливать цветы» на Месте Пути, и я стал уже сам проводить там церемонии. Мое чувство ответственности постепенно росло. Иногда приходили гости, и я оказывался «старшим» на церемонии, а один раз в Москве проездом из Киева оказался еще один из первых учеников Сэнсэя – монах Слава Слесаренко со своими друзьями, и я принимал их как «хозяин» квартиры, кормил их и стелил им постель.
Мы много беседовали со Славой о монашестве. Он, с одной стороны, подталкивал меня стать монахом, с другой – говорил о том, что мирская жизнь – это тоже путь к Просветлению, через любовь к близким и заботу о них. Практика – ведь это не только бить в барабан, но и мыть пол, белить потолок, красить стены, кипятить и гладить пеленки, выносить горшок, подметать улицы.
Когда моя семья вернулась в Москву, я как раз стал подрабатывать дворником и старался вкладывать «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё» в каждый взмах метлы. А когда приехал Тэрасава-сэнсэй, разговоры о монашестве возобновились. Он подтвердил слова Славы и даже предложил создать «орден дворников-бодхисаттв».
Потом был октябрь 1993 года, кровавые события вокруг Белого дома. Приехало несколько учеников Сэнсэя, и мы били в барабаны в довольно опасных местах. Впрочем, тогда вообще было опасно находиться на улице, особенно в центре, на Маяковской, где мы жили, – пули свистели везде и в любой момент, на чердаках были снайперы.
Нас часто задерживала милиция, и тогда я впервые узнал, что такое «обезьянник». Барабаны у нас отбирали, но мы продолжали и за решеткой петь «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё». Впрочем, барабаны нам возвращали и отпускали после проверки личности.
После того как все завершилось, в день общероссийского траура 7 октября, Тэрасава-сэнсэй повел нас молиться к большому кресту на Поклонной горе. Там он предложил мне стать монахом через пять дней, 12 октября, в день ухода из мира великого святого Нитирэна, одного из столпов школы Лотосовой сутры в Японии. Сэнсэй сказал, что я могу продолжать вести семейную жизнь, но что принятие монашеской одежды будет важным символом моего перехода на новую духовную ступень. А также он предложил мне поехать с ним на обучение в Японию на несколько месяцев.
Я понимал, что для меня это не может быть просто символическим посвящением. Да, Сэнсэй не требовал от меня ничего особенного, но мне хотелось стать настоящим, а не символическим монахом. К тому же, чтобы уехать на несколько месяцев, мне придется уйти из журнала «Крокодил», куда я совсем недавно устроился на работу. Это оказалось главным камнем преткновения, когда я сообщил жене о своем решении. Семья хоть и сохранялась, но должна была остаться без доходов. Ни жена, ни наши с ней родители не имели ничего против моего общения с Тэрасавой-сэнсэем, но перспектива того, что я лишусь средств к существованию, шокировала всех.
Был большой скандал, много слез и слов. В итоге 12 октября я не приехал на посвящение, которое тогда приняло сразу много москвичей. К сожалению, ни один из них не смог продолжить монашескую жизнь даже один день. Говорят, они сняли монашескую одежду уже на выходе из квартиры и никогда больше не надевали ее. Так что, может быть, и хорошо, что я не пришел.
Еще два месяца мы постоянно обсуждали с женой мое предстоящее посвящение. Ходили вместе на церемонии и обсуждали с Учителем. Не знаю, каким чудом, но жена смягчилась. Наверное, она поняла главное – что я люблю ее и, несмотря ни на что, буду продолжать всеми способами заботиться о семье. А может быть, сыграло свою роль обещание Тэрасавы-сэнсэя взять меня в Японию. Может, подумала, это редкий шанс, а там, глядишь, вернувшись из Японии, я вернусь и к обычной жизни.
Но к обычной жизни я вернулся нескоро. Может быть, только через десять лет, когда стал совмещать монашество с низкооплачиваемой работой, которую мне все равно приходится часто менять из-за долгих путешествий…
Как бы то ни было, 8 января 1994 года я побрил голову и стал монахом ордена Ниппондзан Мёходзи. Я не переехал на улицу Ротерта, как это сделали остальные монахи, а продолжал жить со своей семьей. Но я ушел с работы и стал ходить за подаянием на многочисленные тогда в Москве рынки. Иногда я делал это вместе с другими монахами, но чаще – сам, потому что у меня рос маленький сын, и свежие фрукты и овощи были нужны ему каждый день.
Меня продолжали забирать в милицию, а люди на рынках часто ругали за то, что я не работаю. Но я вырабатывал в себе кротость, по-прежнему воспринимая это все как психологический эксперимент.
А то, что я перестал заниматься журналистикой, помогло мне заняться писательством и глубже и поэтичнее относиться к слову. Впрочем, и своим журналистским способностям я нашел применение, выпустив газету о жизни нашего ордена. Называлась она «Выпрыгнувшие из-под земли». Это про нас, взявшихся ниоткуда буддийских монахов в христианской стране. Также я помог Сергею Коростелеву с редактурой его книги «Память о земле вечного спокойного света» – о его путешествии с Учителем в Японию в 1992 году.
Через полгода пришло время ехать в Японию. Сэнсэй решил, что в Японию мы поедем через Китай…
Итак, мы, пять учеников Дзюнсэя Тэрасавы (четверо монахов и один мирянин), полтора месяца путешествовали вместе с ним по Китаю, без какой-либо туристической путевки, бок о бок с обычными китайцами, на местных автобусах и в вагонах низшего класса на поезде. Проделали путь от Урумчи на северо-западе страны до Шанхая на юго-востоке, откуда на корабле направились в Японию.
Маршрут нашего странствия был неслучаен. Исторически японские буддисты являются учениками буддистов китайских, поскольку Учение Будды пришло в Японию из Китая. Вот почему Сэнсэй повез нас учиться сначала в Поднебесную.
Маршрут передвижения по стране учитывал также пути, по которым буддизм попал в нее из Индии. Мы принципиально не пользовались воздушным транспортом, так как древние монахи странствовали исключительно по суше. Вместе с тем, у нас не было столько же времени, сколько было у них, чтобы передвигаться пешими тропами, поэтому, въехав в Китай из Алма-Аты, в начале нашего путешествия мы были жестко ограничены скудостью автомобильных дорог через пустыню Такла-Макан, составляющую значительную часть Синьцзянь-Уйгурского автономного округа.
Главной целью нашей поездки являлось ощутить благодарность мастерам прошлого, жившим в Китае и передавшим нам Учение Будды. Насколько глубоко каждый из нас пережил эту благодарность и не стал обычным зевакой, зависело от силы нашей веры.
Именно вера помогала увидеть и замысел Тэрасавы-сэнсэя в том, с какой последовательностью он показывал нам те или иные места, и замысел самого Будды в том, какие события происходили с каждым из нас в этом непростом, зачастую непредсказуемом путешествии.
16 августа 1994 г. Пересекли на автобусе казахско-китайскую границу. Повсюду дома из необожженных кирпичей, некоторые строения облицованы кафельной плиткой. Земля почти вся возделанная. Вдоль дороги много стоек с толстыми связками чеснока.
Ужинаем в придорожном заведении, построенном предельно просто – нет потолка, видна крыша, окна без стекол. Украшением служат цветы на подоконниках. Кухня отгорожена лишь низенькой перегородкой, что позволяет наблюдать за приготовлением пищи.
Едва отъехали от столовой, как автобус остановила милиция. Дело в том, что водитель по дороге посадил много пассажиров без билетов, получив с них юани. Автобус-то международный, «долларовый». Часа два длилось разбирательство. Милиционеры побили водителя прямо под окнами автобуса. А безбилетников увели в участок. Оттуда через некоторое время они выходили прихрамывая… Какой-то китаец, из местных, наблюдавший все это, сидя на лавочке напротив милицейского участка, тихонько хихикал. По мнению Тэрасавы-сэнсэя, милиция в прямом смысле выколачивала из несчастных деньги. «Бандиты! – крикнул он по-английски. – Ведь водитель помогал людям». Однако бабушка-турчанка, ехавшая с нами в автобусе, возразила: «У них хорошо – порядок».
17 августа 1994 г. И вот мы в Урумчи. Общаться с китайцами пытаемся при помощи разговорника и японских иероглифов (они совпадают с китайскими процентов на двадцать), которые Сэнсэй пишет на бумажках. Кстати, и сами китайцы из разных областей страны зачастую не понимают друг друга и общаются при помощи иероглифов: в Китае множество очень разных диалектов, а научить всех единому пекинскому оказалось не так легко.
Ищем гостиницу подешевле. Есть и такие, где селить иностранцев запрещено. За нарушение администрацию ждет большой штраф. В связи с тем, что гостиницы для иностранцев дорогие, решаем схитрить: взять четырех-, а не шестиместный номер; мы же с бритыми головами и в одинаковой монашеской одежде похожи друг на друга.
Ходим по рынку. Товары разложены на тележках, которые перевозятся вручную. Тут же столики с шашлыком, самсой, чаем. Каждый второй китаец тихонько напевает. Необычайно музыкальный народ.
Во второй половине дня отправляемся к буддийскому сооружению – пагоде. Едем на повозке, запряженной осликом. «Одна Колесница», – сказал Учитель. Мы одеты по-разному: кто – в монашеской одежде, кто – просто в майке. Хотя Сэнсэй считает, что монах должен всегда носить монашескую одежду, но на этот раз он напомнил о том, что Учение Будды – это Колесница для всех людей, независимо от того, монахи они или миряне и какую религию исповедуют. Перед пагодой расположен парк с фонтаном, «танцующим» под разную музыку. Как ни странно, нас встретили «Подмосковные вечера». На входе в парк выторговали два юаня (для иностранцев плата выше).
В другом парке, с пагодой под названием «Ступа[4] Драгоценностей», увидели также даосскую[5] площадку для молитвы – круглую, белокаменную, окруженную перильцами. Почтительно сняв обувь, поднялись по лесенке на нее, но тут же спустились: Сэнсэй объяснил, что на возвышениях, подобных этому, императоры Китая устраивали казни.
Возле пагоды – храм с росписью председателя Всекитайской буддийской ассоциации – четыре больших золотых иероглифа на черном фоне, над входом. Статуи в храме созданы и расставлены безо всякого знания, сооружение-то всего лишь современная стилизация под буддийский храм. Но это несущественно: во 2-й главе Лотосовой сутры говорится, что даже дети, рисующие Будду ногтем, уже прошли Путь. А вот пагода сравнительно древняя, она построена в 1785 году[6].
18 августа 1994 г. По-прежнему в Урумчи. Направились к Музею истории Китая. Все надписи на китайском и уйгурском языках, за исключением коротенькой заметки об оригинальном урумчийском способе сохранения древностей – и слов «Не фотографировать», написанных по-английски. Из-за этого запрета с нами и приключилась история.
В начале обозрения экспонаты были не очень интересные. Московский мирянин Андрей их фотографировал, и никто не обращал на него внимания. Но вот мы приблизились к бюсту Кумарадживы (344—413 годы) – известнейшего буддийского миссионера, наполовину уйгура, который лучше всех перевел с санскрита на китайский язык Лотосовую сутру, или, если давать полное название нашего священного писания, – Сутру о Цветке Лотоса Чудесной Дхармы. И стоило нам затем подойти к фотографии чайтьи[7] с его прахом и свитку Лотосовой сутры с главами о Бодхисаттве Самантабхадре (Всеобъемлющая Мудрость) и Бодхисаттве Авалокитешваре (Постигающий Звуки Мира), как появился служитель и запретил нам фотографировать. Андрей все же успел сделать важные снимки, можно было бы на них и успокоиться. Однако нас ждали неприятности. Украинский монах из Донецка Сергей не слышал предупреждения служителя и, увидев эти ценнейшие экспонаты, тоже решил их запечатлеть. Это переполнило чашу терпения служителей, и они потребовали, чтобы мы заплатили штраф, либо они засветят всю пленку, на которой также много других дорогих нам снимков. Сэнсэй сказал, что предпочтет сесть в тюрьму. Администрация музея вызвала милицию.
И вот мы, задержанные, сидим в служебном помещении. Время идет, мы опаздываем на автобус до Кашгара. Билеты, купленные заранее, нельзя сдать, а стоят они достаточно дорого. Наконец появляется офицер и увозит Тэрасаву-сэнсэя и Сергея в участок. Там они договариваются заплатить штраф, а пленку срочно проявить и вырезать из нее запрещенные кадры. Оказалось, что они и не получились.
Гуляя по Урумчи, мы заметили, что у малых ребятишек (как и у нищих) на штанах дырка для удобства отправления естественных потребностей. Андрей пошутил, что если у китайцев к шестнадцати годам штаны зашивают, то у нас наоборот.
Здесь многие, особенно дети, приветствуют нас по-буддийски: «Амита Фо»[8]. Сэнсэй сказал, что так в Китае закончился буддизм – когда стали почитать второстепенного Будду Амитабху, а не исторического Будду Шакьямуни, которому, собственно, и обязано современное человечество, поскольку именно через него и его сутры[9] оно получило Учение Будды. А дети, которых мы видим, уже и вовсе неверующие. Они просто «по приколу» повторяют то, что видят в боевиках про буддийских монахов. На севере Китая буддизм не существует даже формально, хотя в древности он здесь процветал.
20 августа 1994 г. В 11 часов вечера приехали в Кашгар. Вокруг полно пакистанцев и индийцев, внешне отличающихся от своих смуглых собратьев в Индии: хотя форма лица индийская, однако цвет белый, слегка желтоватый. Сэнсэй сказал, что это тип Шакьев, из рода которых и был Будда Гаутама.
Кашгар, возможно из-за близости к границе, не такой крикливый город, как Урумчи. Китайцы вообще шумливы. Чтобы чего-нибудь добиться, нужно быть громогласным и бесцеремонным. Хотя машины постоянно сигналят, главенствуют на улице не их гудки, а людское горло. В Урумчи, например, когда автобус подъезжает к остановке, кондукторы (а их по одному у каждой двери автобуса) через динамики оглашают окрестности информацией о маршруте.
21 августа 1994 г. Отправляемся на Кашгарский базар. Ворота базара – огромные, в мусульманском стиле, на них снаружи написано на нескольких языках, в том числе и на русском: «Кашгарский средний и западный азиатский мировой рынок», а внутри – «Рука об руку снова развертываем торговлю Шелкового пути».
Вот уж верно назван базар «мировым». Издревле в этом месте пересекались пути многих народов. В воскресенье здесь – срез всего человечества.
Базар представляет собой проспект, загроможденный торговыми рядами, которым и с возвышения не видно конца-края. Ишаки, вело– и моторикши, автомобили, люди, бараны – все это в тесноте маневрирует, орет и сигналит что есть силы. Коричневый ручей с высокими обрывистыми берегами рассекает рынок. Люди передвигаются на повозках, лошади при этом по грудь в воде. Тяжело нагруженные людьми повозки чудом не переворачиваются. Мы не рискуем перебираться в другую часть рынка таким способом. Моторикша перевозит нас по мосту, расположенному в стороне. Чего тут только не продают и не делают прямо на месте! От дынь до лечения зубов при помощи какого-то страшного станка, приводимого в движение, наверное, ногой, как швейная машина.
Вечером идем к озеру, чтобы проводить церемонию по случаю полнолуния. Озеро пересекают дорожки, выложенные каменными плитами, на перекрестках дорожек – беседки. В одной из них проводим церемонию.
Здесь, в Кашгаре, мастер Сурьясома вручил Лотосовую сутру Кумарадживе. Он завещал распространять ее на северо-восток, то есть дальше в Центральную Азию и Китай, согласно предсказанию Будды о перетекании Дхармы[10] вослед за лучами заходящего солнца.
А в «Увещевании Хатиману», написанном через девять веков японским монахом Нитирэном (1222—1282 годы), утверждается, что, выйдя из Индии и достигнув крайней точки на востоке, то есть Японии, Учение Будды начнет возвратный ход – с востока на запад, так же, как движется восходящее солнце. И теперь пророчество сбывается. Это подтверждается хотя бы тем, что есть мы – западные ученики японского монаха.
22 августа 1994 г. Утром вышли на уличную практику. Ударяя в барабаны, прошли мимо огромной статуи Мао. Закончив практику, сели в кузов моторикши. И вдруг обнаруживаем, что он повез нас не в гостиницу, а в милицейский участок… Два плюгавеньких стукача, один в кепке и круглых очечках, собственноручно высадили нас из повозки и проводили до дверей. Тот, что в очечках, тут же, в нашем присутствии, писал заявление на нас. Милиционер, держа в руках книжку законов, объяснил, что в Китае запрещена религиозная пропаганда, то есть молиться можно только в храмах, но не проповедовать за их пределами, и посоветовал нам стучать в барабаны на базаре.
Правоохранитель спросил также, есть ли у Тэрасавы-сэнсэя религиозная литература. Повертел в руках Лотосовую сутру на древнекитайском языке и сказал, что к пропаганде относится и распространение литературы. Сэнсэй ответил: «Это моя личная книга, я только сам ее читаю», – и тот отдал ему книгу. Нас быстро отпустили.
Авторикше за задержку мы заплатили, разумеется, в два раза меньше. Пока он нас вез все-таки туда, куда мы просили, мы восхищались, как аккуратно здесь забирают. Все делается за кулисами, без шума. Милиционеров с грозными лицами на улицах, как у нас, тут не видно, и дубинок обычно у них нет. Это не нужно, когда весь народ – диктатор и осведомитель.
И вот мы едем на микроавтобусе к древней ступе Морф (вернее, к тому, что от нее осталось). Въезд в пустыню, посреди которой она возвышается, платный – музейная зона. Вокруг ступы – развалины древнего города. Время стерло со ступы все краски, сделав ее одного цвета с пустыней. Раньше здесь протекала река. Ушла река, и город умер.
Мы обошли вокруг ступы и уже собирались садиться в микроавтобус, как вдруг путь нам преградили несколько китайцев с кирками и лопатами. Хотя мы заплатили в кассу за въезд на территорию музейной зоны, они потребовали от нас денег еще и лично для себя – за то, что мы совершили церемонию почтительного обхода ступы. Угощаем их арбузом, попросив водителя разрезать его, тот делает это мастерски. Но рабочие не смягчаются и после трапезы снова не пускают нас в автобус. Тэрасава-сэнсэй строго сказал нам, чтобы мы ни в коем случае не прибегали к насилию и никак не реагировали. Мы протиснулись в салон между рук этих рабочих, как между веток… Они были настолько обескуражены тем, что мы не спорили с ними и даже как будто не замечали, что, видимо, поэтому не пустили в ход кирки и лопаты. Один рабочий все же залез в автобус вслед за нами и стал о чем-то горячо спорить с водителем. Другой все протягивал в окно бумажку в 10 юаней, мол, платите по столько. Все это продолжалось довольно долго, пока Слава из Киева не схватил резко эту купюру и не разразился тирадой на русском языке, энергично сопровождая ее красноречивыми жестами: «Вы своему Аллаху молитесь, но денег за это не платите, помолились и пошли, так чего же от нас-то хотите?!» И швырнул купюру за окно. Рабочего из автобуса как ветром сдуло. Автобус тронулся. Водитель заметил: «Аллах подействовал».
Уйгуры, населяющие эти края, раньше были буддистами, а потом стали мусульманами и до сих пор остаются ими, несмотря на жесткую атеистическую пропаганду в Китае.
Когда стемнело, Сэнсэй, Сергей и я пошли прогуляться по вечернему Кашгару. Вдоль одной из улиц сплошь стоят кухни на колесах, низенькие столики и стульчики. Здесь можно дешево поесть.
24 августа 1994 г. Рано утром приехали в Хотан. Это одноэтажный глиняный поселок. Гостиница, в которой мы остановились, возвышается на центральной площади, как дворец. Возле нее – сохранившаяся до наших дней часть крепостной стены старинного Хотана.
В местном музее увидели кусочки полуистлевшей одежды легендарного буддийского монаха Сюань-цзана, совершившего в 629—645 годах путешествие на верблюдах из древней столицы Китая Чанъань в Индию. Он написал путевые заметки «Путешествие на запад», представляющие интерес прежде всего с исторической, а не с буддийской точки зрения: тогда в индийский буддизм уже проникло множество индуистов, которые изнутри разрушали истинную Дхарму, подменяя ее суть. Обучившись в Индии такому буддизму, привезя с собой такие тексты и переведя их, Сюань-цзан основал в Китае школу Фасян (ее продолжение в Японии называется Санрон), учение которой противоположно Лотосовой сутре. Согласно этой школе, Одна Колесница, или Большая (Великая) Колесница – Махаяна, на которой спасутся все, является уловкой Будды, тогда как на самом деле Будда, мол, учил трем Колесницам, имея в виду спасение лишь для избранных.
В то же самое время, однако, жил мастер Чжи И (или Тяньтай, основоположник одноименной школы), сумевший в честном диспуте доказать, что Сюань-цзан ошибается. И при жизни Тяньтая все китайские буддисты признали, что наивысшим учением Будды является Сутра о Цветке Лотоса Чудесной Дхармы, утверждающая, что все без исключения живые существа обретут просветление и станут буддами. Правда, второе и третье поколения учеников мастера Тяньтая уже сильно исказили его доктрину.
Наряду с Сюань-цзаном известен также Фасянь, путешествовавший в Индию до него, в IV веке, когда жил Кумараджива. Тогда в Индии еще не была разрушена Дхарма, и Фасянь привез из Китая много важных сутр.
25 августа 1994 г. Микроавтобус везет нас на место древнего Хотана. Остановились у реки Белого Жемчуга. Отсюда ранним утром видна горная гряда Каракорум, одна из высочайших в мире. Река славится тем, что приносит множество драгоценных камней. Издревле существовал обычай: в сезон, когда река пересыхала, со дна обнажившегося русла лучшие камни выбирал царь, потом – министры, за ними – простой народ.
Рядом с рекой увидели развалины древнего города – бесформенные глыбы в пустыне. Видимо, это были высокие сооружения: по словам гида, они ушли на десять метров под землю. Мы совершили молитву.
В Хотане родился царь Канишка, правивший во II веке н. э., при нем Кушанское царство превратилось в империю со столицей в нынешнем пакистанском городе Пешавар. Империя охватывала современные Афганистан и Пакистан, северную часть Индии и значительную часть Центральной Азии, в том числе территорию нынешних Таджикистана, Узбекистана, Киргизии и Казахстана. При Канишке на всем этом пространстве процветал буддизм наравне с другими религиями, которые мирно уживались друг с другом.
29 августа 1994 г. Мы в Куче. Здесь провел большую часть своей молодости и зрелых лет Кумараджива. Едем в Цубаши – к развалинам древнего городка, посреди них – хорошо сохранившаяся ступа. Как написано на доске перед ней, раньше в Цубаши монастыри и ступы были видны по всем четырем сторонам света. Сейчас под нашими ногами – осыпающаяся почва: глина и песок.
Отправляемся в Кезир Гохан – монастырь, располагавшийся в пещерах трех глиняных холмов. В одной из них стены были расписаны знаменитыми изображениями Тысячи Будд. К сожалению, все пещеры закрыты, и мы смотрим через щели в дверях. Роспись мало где сохранилась. В любой точке слышно сказанное даже вполголоса где бы то ни было в пределах трех холмов. Это было очень удобно для проповедей Дхармы.
Оттуда поехали в Кезир – тоже пещерный монастырь (в этой части Китая много таких памятников, не говоря об известнейшем Дунхуане). По дороге – фантастический ландшафт. Слои почвы на огромном пространстве пустыни вздыблены наподобие ледяных торосов, только гигантских. Когда-то здесь было море.
Кезир огорожен забором. Вход стоит 120 юаней. Это очень дорого. За воротами – красивый домик и статуя Кумарадживы. Восстановление исторических памятников буддизма на территории Синьцзян-Уйгурского автономного района (сейчас здесь живут в основном мусульмане) началось недавно. Причем при большой помощи международных организаций, таких как, в данном случае, ЮНЕСКО, японских и корейских буддистов. Нас встречает группа японцев. Все они – монахи школы амидаизма, или Чистой Земли Будды Амитабхи. Несмотря на то, что Нитирэн резко критиковал амидаистов за неблагодарность к историческому Будде Шакьямуни, а мы являемся последователями Нитирэна, мы с этими монахами рады друг другу и фотографируемся вместе. Доктринальные разногласия в буддизме не мешают видеть прежде всего людей, каждый из которых обязательно станет Буддой и поэтому достоин самого глубокого почитания.
Присоединяемся к англоязычной экскурсионной группе и идем к пещерам. В первой же пещере все настолько ужасно… На едва угадывающемся, почти стертом изображении головы Будды – какие-то иероглифы. Иностранцам их переводят как наставление медитировать в этой пещере. Экскурсовод сказал, что это древние иероглифы, но очевидно же, что они появились уже после того, как изображение стерлось, и написали их, скорее всего, то ли нынешние хулиганы, то ли хунвейбины во времена «культурной революции».
Я отошел от группы и попал в райское безлюдное ущелье. Все заросло зеленью, журчит ручеек. Иду к истокам. Звенят маленькие водопады. Вскоре оказываюсь в тупике – на дне огромного колодца. Передо мной – высоченная стена, холм в разрезе. На самом верху виден толстый слой сухой почвы, под ним слои один влажнее другого, и наконец – травка, прямо на отвесной стене. И из-под этой травки бьет ключик. А еще ниже почва просто сочится грунтовой водой. Я искупался, прижавшись к сочащейся стене. Прохладная мягкая, нежная вода. Громко произносил в этом ущелье «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё»[11] и говорил во весь голос духу этого места, как мне здесь хорошо.
30 августа 1994 г. Ужинаем неподалеку от ворот старого города Кучи. Из них правитель Кучи вышел приветствовать отца Кумарадживы – прославленного монаха Кумараяну, чтобы просить его быть наставником государства. У Дживы, дочери правителя, была на теле родинка, означавшая рождение от нее великого человека. Поэтому правитель просил Кумараяну стать мужем Дживы. И у них действительно родился сын, чье имя составлено из имен родителей и чье величие заключалось в переводе с санскрита на китайский важнейших сутр Будды.
31 августа 1994 г. В пять часов вечера приезжаем в Курулу (старое название – Карашар). Билеты до Турфана, поэтому мы не ожидали, что нас высадят на середине пути. До сих пор автобусы всегда продолжали движение ночью, делая лишь короткие остановки. Однако теперь до шести утра надо устраиваться в привокзальном отеле.
Вечернюю церемонию проводим в гостиничном номере.
Отвечая на вопрос Андрея, что такое «освобождение», «мудрость» и «Тело Дхармы», Тэрасава-сэнсэй сказал, что освобождение – в желаниях, мудрость – в карме, созданной ими, а Тело Дхармы, или Тело Будды – в страданиях, созданных кармой.
2 сентября 1994 г. Турфан – зеленый город. Некоторые улицы похожи на виноградники. На табличках суровое предупреждение: за сорванную виноградину – штраф 30 юаней.
В пригороде – раскопки древнего города Йао Хэ. Ударяя в молитвенные барабаны, прошли по главной улице к ступе. Дальше на возвышении – маленькие ступы, а также остатки мужских и женских монастырей, где видны явные следы приспособлений для стряпни, погреба. Маленькие ступы и высокие сооружения-мандалы посредине образовали место для посвящения в монахи. Здесь мы провели особую церемонию. Обычно в этих местах очень жарко. Сегодня – пасмурно. Когда мы проводили церемонию, нас окропил короткий дождик.
Йао Хэ расположен на плато, с трех сторон – отвесные высокие склоны, к краю которых страшно подойти. На дне этих каньонов, далеко внизу, река полукольцом охватывает город. Мы познакомились с китайцем-археологом, говорившим на японском. Он сказал, что город построен в I веке н. э. В обрывистых склонах скалы, на которой он стоит, недавно открыли множество пещер, в которые пока посторонних не пускают. Там нашли свитки сутр на китайском и уйгурском языках.
Водитель микроавтобуса высадил нас в Турфане возле базара. В отличие от многих городов, где мы побывали, этот город хорошо пахнет. Базар понравился мне своей какой-то приглушенностью. Возможно, она оттого, что шум гасят ковры, которые здесь продают во множестве. Они развешаны так, что образуют длинные анфилады ковровых комнат.
Вечером пошли на уличную практику. После нее у нас второй раз возникли проблемы с милицией (все тот же запрет на «религиозную пропаганду»), которая с тех пор стала следить за нами по всему Китаю. Ее агентов мы легко распознавали по неожиданной для китайцев способности хорошо разговаривать на английском языке. Мы перестали практиковать на улицах Китая, за исключением мест, удаленных от действующих монастырей не более чем на несколько метров.
Вечером Слава из Киева рассказал мне историю, описанную в одной из сутр. Раньше люди жили по несколько тысяч лет. Цари под старость уходили в монахи – и Дхарма не исчезала. Но вот один царь, только заступивший на царство, не посоветовался с мудрецами о том, как править страной, и допустил ошибку – не раздал милостыню в бедствующих регионах. Вскоре оттуда привели человека, который «взял, что не дано, как говорят – украл». Царь решил дать вору золото, чтобы тому не было нужды красть. Но тогда все решили, что красть – хорошо. Привели другого вора к царю. Ему отрубили голову. Тогда все решили, что воров надо сразу убивать, и стали вооружаться. С этой истории и началось сокращение жизни людей.
3 сентября 1994 г. На пути к Дунхуану, в городе Хамин, остановились в отеле автовокзала. Ужинаем в необычном ресторане. Прямо в стол вмонтирован котел, под него ставится газовая плитка. Котел разделен на две части перегородкой, изогнутой наподобие разделительной линии внутри символа Инь-Ян (мужского и женского начала природы, согласно учению даосов). В одной половине котла в масле кипит очень острая пища, а в другой – суп. Пламя плитки сплошное, а не язычками. Суп не перестает вариться весь ужин. Официант подносит продукты и бросает их в котел, через короткое время уже можно есть: рыбу, мясо, картошку, капусту, макароны. Кстати, однажды мы ели сырую картошку. Ее разрезают тончайшей лапшой (умение быстро и тонко нарезать лапшу считается необходимым для китайской жены), потом купают в кипящем масле – недолго, чтобы она только стала горячей, и затем едят.