Ткань реальности: Замок Скараотти

Евгений Сергеев
Ткань реальности: Замок Скараотти

***

Господи! Дай возможность ещё отдохнуть немного. И кому это в голову пришла мысль будить человека среди ночи? Толкают в спину, в бок. Ну вот, за ноги схватили! Ничего, разберусь с шутниками. Сделаю вид, будто не слышу и не чувствую,… Может, отстанут? Вчера был тяжёлый день. Устал. На работе что-то случилось. Какая-то неприятность. Нет, надо отдохнуть. Ещё посплю немного. Кажется, отстали. Не тревожат больше. Спать. Спать. Спать.

Опять будят. Ну, зачем же так сильно? Сам проснусь, а сейчас чувствую себя уставшим и больным. Подождите немного, высплюсь и встану, нечего на меня кричать. А что они кричат? Давай-давай! Вставай-вставай! Ну, это уже слишком. Куда потащили? Что это? Верёвка? На шею верёвку накинули и начинают душить? Надо сопротивляться, не сдаваться! Почему темно, холодно, мокро? Что ещё? Кажется, меня хотят утопить. Бросают в воду. Работаю руками и ногами. Не сдаюсь, не теряю самообладания. Запутался в верёвке. Кто-то помог освободиться. Теперь вверх. Не хватает воздуха. Чувствую, что задыхаюсь. Головой ударяюсь обо что-то твёрдое. Лёд. Кругом лёд. Холода не чувствую. Река, меня бросили в реку. Вижу свет. Яркое пятно Скорее. Лёд тонкий. Ломается под руками и голова оказывается на поверхности. Яркий свет ослепляет. Хватаю воздух большими глотками и слышу собственный голос. Кричу. Что кричу? Кричу: Помогите! Спасите! Чьи-то руки подхватывают и вытаскивают из воды. Теряю сознание.

Доктор принимает роды, сестра-акушерка деловито обрезает орущему новорожденному ребёнку пуповину.

– Дорогуша, у нас мальчик. Поздравляю!

***

Очнулся ночью. Пошевелил руками, ногами. Чувствую, шевелятся, но что-то мешает. Опять верёвки? Связан? Да. Руки вдоль тела. Нет, не верёвки, рубашка смирительная. Где я? В психиатрической больнице? Лекарствами пахнет, кровью, мочой и ещё чем-то, хорошим, приятным. Аромат тонкий, еле уловимый, отличается от всего остального. Стараюсь успокоиться и всё обдумать. Над головой прозрачная полусфера. Синеватый лунный свет проблесками разбегается по её поверхности. Стараюсь вспомнить, что случилось в последнее время. Воспоминаний много, но все отрывочные, не складываются в общую картину. Взрыв, пожар, паника, темнота. Белый яркий свет, опять темнота, опять свет. Сколько это продолжается? Какой сегодня день? Связывать перестали. Могу свободно двигать руками и ногами. Пытаюсь вставать, но пока не получается.

– Здорово меня зацепило, – буркнул сам себе, но совершенно себя не понял, сплошное «Агу-агу» получилось. По-прежнему плохо вижу. Близорукость, а очков не дают. Всё смутно, расплывчато. Ночью вижу лучше. В голове целая куча вопросов и ни одного ответа. Куда-то несут, везут, кормят из трубочки с мундштуком. Питательная жидкость вытекает медленно. Приходится высасывать из большого баллона и выдавливать руками. Очень утомительно. После каждого принятия пищи засыпаю, и надолго. Успокаивает приятный аромат, который, то появляется, то исчезает. Меняется, варьируется, появляются новые компоненты. Наверно цветы жена приносит. Голос слышу. Мягкий, ласковый, успокаивающий, убаюкивающий. Что-то говорит, наверно рассказывает, как день провела, куда ходила, что делала. Наверно, слов разобрать не могу. Как же её зовут?

Постепенно сознание проясняется, воспоминания складываться в единую картину, приобретают смысл. Очень чётко вспомнил бабушку Изольду и деда Якова. Она немка с Поволжья. Её родителей перед какой-то войной в Сибирь выслали, где она и познакомилась с дедушкой. Резковата в движениях и голосе. Целый день тараторила со мной только по-немецки. А дед Яков, каждый вечер, после работы, втолковывал свой родной Иврит. Отец математик, преподавал в Университете. Мать украинка, добрая и ласковая. Хорошо пела. Даже по телевизору показывали. А вот самого близкого и дорогого мне человека, свою жену, не могу вспомнить. Всплывает некий, безликий образ с ласковыми руками. Ничего ещё немного и вспомню. Бабушка – Сибирь. Конечно! Новосибирск! Город, в котором живу, или жил. Школа, 1 класс, цветы. Много цветов. Французская школа, элитная. Воспоминания приходят и уходят, наплывают и растворяются в призрачной дымке. Что же случилось? Болен?

Надо выздоравливать. Надо тренировать своё тело. Накачивать мышцы. Работаю ногами, руками. Переворачиваюсь на живот. Отжимаюсь. Три раза, четыре. Стараюсь с каждым разом увеличивать нагрузки. Чувствую, что кто-то наблюдает за мной и что мои занятия кому-то очень не нравятся. На руки надевают варежки-мешочки и завязывают так, что не могу руками ничего взять. Ноги связывают эластичной лентой, лишая подвижности. Очень чётко слышу человеческую речь, но язык не понятен. Попробовал спросить: «Где я? Что со мной?» Язык плохо подчинялся. Наверно результат травмы. Да с таким произношением меня могут и не понять. Вообще-то иностранные языки мне хорошо давались. В доме разговаривали на такой тарабарщине, что стороннему слушателю не понять. Чувствую присутствие людей, пытаюсь заговорить. Задаю вопросы, по-русски, по-английски, по-французски, по-немецки, по-украински, на иврите и даже по-латыни. В ответ, на все мои старания слышу громкий, раскатистый смех. Плакал от обиды и беспомощности. В такие моменты меня зачем-то поднимали в воздух и бросали из стороны в сторону. Ужасное состояние. Всё переворачивалось внутри, подступал комок к горлу, тошнило. Надо взять себя в руки и не плакать. Научиться сдерживать эмоции. Днём спокойно лежал, подольше спал, думал, вспоминал. Физкультурой заниматься только по ночам. Казалось, в реанимации нахожусь, но не лечат. Может, им донор требуется, на органы? И готовят меня к операции? Пичкают растворами всякими, чтобы не шевелился и не поранился? Возможно и то и другое. Вскоре понял, нахожусь в просторной клетке. Прутья металлические, в человеческий рост, закручены круглыми, как мяч, гайками. Через такую ограду не перелезть. Вот бы прут вытащить и попытаться сбежать! Слаб ещё и зрение подводит. Не вижу похитителей своих. По приметам разным, они огромны. Невольно мысль приходит об их внеземном происхождении. Может инопланетяне похитили. Сначала изучат, а потом съедят. Никто не знает, что у них на уме? Наступает ночь и всё затихает. Исследую то, до чего могу дотянуться или доползти. Учусь вставать и ходить. Ноги немного окрепли, не заплетаются. В руках уверенность появилась и чёткость движений. Всё явно шло на поправку. Только зрение подводило, восстанавливалось медленно. Хорошо бы очки найти. Однажды, изучая клетку, наткнулся на плохо закрученную гайку, шаталась и была не достаточно плотно привёрнута. Постепенно раскачивая, удалось открутить на пол оборота. В следующую ночь ещё на оборот. Появилась надежда на освобождение. Хотелось добыть достоверную информацию о своём положении. Главное, где нахожусь, и что со мной хотят сделать. Почему язык, на котором говорят знаком, но не понятен. Пока притворяюсь больным и немощным, ничего не сделают, а со здоровым? Опасно демонстрировать свои успехи и достижения. Нужна информация. Днём лежал, думал, вспоминал и погружался в размышления. Вспомнилась учёба в Физмат школе. Писали курсовую, по аэродинамике, в которой не правильно вывел алгоритм статического давления воздуха на крыло, за это получил тройку, обидно. Учёба в Университете, первые работы по баллистике, первое выступление на Учёном совете с теоретическим обоснованием распада микрочастиц при соединении со сверхлёгкими изотопами. Мои работы печатались в типографии Академии Наук. Вспоминал Новосибирский Академгородок. В нём жил и учился. Опять в голове всё перепуталось. На четвёртую или пятую ночь открутил гайку, скрепляющую один из прутьев клетки. Она круглая и тяжёлая. Осторожно положил на мягкий пол и принялся отодвигать металлический прут. К моей радости он легко отошёл в сторону, образовав щель, в которую свободно могло пройти моё тело. Теперь определим высоту, на которой установлена моя тюрьма. Вложил гайку в узел уголка простыни, противоположный угол завязал узлом за соседний прут и опустил на землю. Что бы легче потом было подниматься. Гайка с лёгким стуком коснулась земли и простынь натянулась как струна. Если считать свой рост метр восемьдесят, то до земли было около трёх с половиной метра. Не знаю, сколько времени ушло на приготовления, но очень устал. Разумнее было бы отложить путешествие до следующей ночи, но любопытство взяло верх над осторожностью и начал спуск. Спустившись примерно на метр, обнаружил ступеньку, точнее перекладину из такого же металла, что и решётка. Можно сесть передохнуть. Сердце отчаянно колотилось в груди. К горлу подкатил комок страха. Отступать поздно, над головой небо посветлело, а внизу чёрная мгла. Переборов страх продолжил спуск, крепко цепляюсь за простынь. Эх, надо было узлов навязать, чтобы руки не скользили. Наконец ноги коснулись чего-то твёрдого. Присев на корточки, не отпуская импровизированную верёвку, потрогал землю рукой. Всё доступное пространство вокруг было покрыто каким-то ровным пластиком. На небе появились первые лучики розового рассвета. Пора назад. Надо спешить, пока не вернулись тюремщики. Восхождение оказалось значительно легче спуска. Выпрямившись во весь рост, дотянулся до перекладины. Мышцы достаточно окрепли и без труда подтянувшись, уселся на перекладину, встав на неё ногами, свободно проник на свою площадку. Затащил простынь, отвязал гайку, поставил на место отведённый в сторону прут и завернул гайку наполовину. И как раз вовремя. Моя голова коснулась подушки, и в этот момент раздался скрежет, предупреждающий о том, что рядом с клеткой возникает страж. Образ существа очень походил на человеческий, только раз в десять крупнее. Теперь, зная расстояние до земли, мог довольно точно определить его размеры. Существа, которые приходили и разглядывали меня, были от 6 до 8 метров в высоту. Из-за плохого зрения не мог рассмотреть их в деталях, охватить полностью, как единый образ. Когда такое существо наклонялось ко мне достаточно близко, очень чётко вырисовывались зубы, которые оголялись в страшной улыбке смерти. Моя спина всегда покрывалась потом. Ко мне протягивались щупальца рук и тыкали, то в бок, то в щёку, а иногда голова наклонялась так близко, что смрадное дыхание изо рта обволакивало всего, заставляя задыхаться. Влажный язык касался моей кожи. Они явно пробовали меня на вкус. Наверно ждали, когда созрею. Нервы не выдерживали, и начинал кричать от ужаса. Тогда опять поднимали в воздух и бросали из стоны в сторону, пока тошнота не перекрывала горло, и не перехватывало дыхание. Крик прекращался и меня, в полуобморочном состоянии, возвращали в клетку. Лёжа на спине, ещё долго не мог избавиться от икоты. Среди всех этих существ было одно, которому инстинктивно доверял и не боялся. Его щупальца ласковые, голос нежный, пение протяжное, как у мамы. Кормила питательным раствором. Вкусно конечно, но хотелось жареного бифштекса и кружечку баварского пива.

 

Несколько ночей подряд спускался из своей клетки, на ощупь, изучал окружающее пространство. Объёмная картина никак не складывалась. Не с чем сравнить. То, что ощущал руками, было несоизмеримо со всем моим жизненным опытом. Единственный вывод, который напрашивался, это громадная пещера с отвесными стенами и искусственным освещением. Ночные походы прекратил до лучших времён. Однообразные дни пролетали один за другим. Существа, заходившие ко мне в пещеру, уже не казались страшными и безобразными. Стал различать знакомые интонации, отдельные слова и даже понимать их смысл. Те, кто окружал меня, были люди, только очень большие. Вспомнил сказку о Гулливере, побывавшего и в стране великанов и в стране лилипутов. Однажды проснувшись, лежал и смотрел вверх. Первый лучик восходящего солнца проник через отверстие в стене и осветил свод пещеры. Если это пещера, то она должна иметь свод. Меня заинтересовали какие-то узоры, там наверху. Чем сильнее напрягал зрение, тем отчётливее они становились, а, став чёткими и освещёнными, сложились в мозаичную картину, до боли знакомую. Женщина с младенцем на руках, в окружении ангелов паривших в небе с луками и стрелами. Перевёл взгляд на стены, они тоже расписаны библейскими сюжетами. На противоположной стене нарисован седой благообразный старик, опирающийся на посох с ягнёнком у ног, справа человек, распятый на кресте с терновым венцом на голове. Как будто кто-то навёл резкость в глазах. Всё стало ясно, понятно, красочно. Различил сотни оттенков настенной живописи. Свершилось. Вместе с прозрением открылась какая-то дверца в памяти. Вспомнил! Меня зовут Пётр, в школе Петя. Работал в институте, где звали Пётр Леонидович. Какой институт? Чем занимался? Это ещё предстояло вспомнить и осмыслить. Чем дольше вглядывался в окружающий мир, тем сильнее он менялся в моих глазах. Менялось и восприятие. Это не пещера, это комната и не очень большая. Клетка, казавшаяся такой громадной, стала маленькой. Пока никого нет, надо встать и внимательно осмотреться. Поднялся легко. То, что воспринимал как клетку, оказалось детской кроваткой, верхняя планка которой едва доставала до груди. За каких-то несколько дней, всё уменьшилось, а может, это я вырос? Пришло осознание того, что я сам стал ребёнком. Для этого должно быть какое-то объяснение. Послышались шаги. Надо лечь. Дверь открылась с лёгким скрипом. Когда-то этот звук казался зловещим скрежетом. Говорили двое.

– Мэм, приехал доктор.

– Проводи его сюда, Катарина. – ответил нежный голос, который принадлежал женщине, по всей видимости, считавшей меня своим сыном.

– Сию минуту, Мэм. – ответила Катарина.

Из-за закрытой двери послышались приближающиеся уверенные шаги мужчины и семенящие тихие, видимо, принадлежащие Катарине.

Наверное, Катарина – это служанка.

Дверь открылась, и в комнату вошел полноватый, среднего роста и средних лет, слегка лысоватый мужчина.

– Здравствуйте, доктор Лурье. Спасибо, что так быстро отозвались на мою просьбу.

Доктор Лурье, поставил свой саквояж на стул возле стола.

– Здравствуйте, синьора Мариани. Что случилось? Мне помощница передала, что голос у вас был взволнованный.

– Да, доктор, я весьма озабочена. Мне кажется у моего сына Пьеро проблемы.

– Сейчас посмотрим, где можно вымыть руки?

Тут же появилась Катарина с тазиком полотенцем и кувшином.

– С ним точно, что-то не так – продолжила Мариани, – Он быстро набирает вес, мало двигается, подолгу лежит, уставившись в потолок. Может у него дефект со слухом? Он не реагирует, когда я к нему обращаюсь, не реагирует на погремушки.

«Не знаю никакого Пьеро, и вообще, это меня не касается. Чего ради они затеяли этот разговор при мне?» – подумал я.

– Ну, не волнуйтесь, дорогая синьора Мариани, всё проверим.

Слух резануло не то, что сказал доктор, а как сказал! Я совершенно непроизвольно дёрнулся и уставился на доктора. Слова были произнесены на чистом французском языке.

– Ну, вот сеньора! А говорите, не реагирует ни на что. Уже по-итальянски произнёс доктор. Вон как глазищами рыскает.

Доктор поводил перед носом молоточком. Достал стетоскоп, послушал.

– Дышите. Не дышите.

Наверно по привычке, по-французски. Я дышал, не дышал, дышал, не дышал.

– Ну-с, молодой человек давай послушаем спинку – продолжал доктор.

Повернулся и лёг на живот.

– Дышите. Не дышите. Хорошо, дышите. Прекрасны у нас дела, юный Пьеро.

Что это значит? Это я – юный Пьеро? Вот так новость.

Доктор встал и отошел к столу. Разложил свои журналы, достал справочник и начал что-то писать в одном из своих журналов. Я взялся играть с кубиками, нехотя, ставя их, друг на друга в небольшую пирамидку, разрушая её и вновь собирая, попутно обдумывая коллизию своих имен. Вот интересно, это случайно? Меня отвлёк от размышлений голос доктора. Он обращался к маме, не отрываясь от письма.

– Синьора! Все Ваши страхи совершенно не обоснованы. Ваш ребёнок прекрасно себя чувствует и абсолютно здоров. Действительно крупный ребёнок. Не держите его в кроватке, дайте возможность ползать, учите ходить.

На этих словах я неуверенно поднялся и подошел пуфу, на котором сидела синьора Мариани, а доктор продолжал…

– Займитесь обучением, ещё не поздно, уделите ребенку больше внимания. Уверяю Вас, он будет прекрасно играть со всеми вашими игрушками. Ни в коем случае не связывайте ножки и ручки, иначе он никогда не научится ходить.

– Доктор! Взгляните! – вдруг восторженно удивлённо сказала синьора Мариани.

Доктор отрывался от письма и поднял глаза сначала на синьору Мариани, а затем на меня. Он внимательно, и с некоторым удивлением рассматривал меня, мне хотелось о многом расспросить этого милого старичка. И уже было открыл рот, чтобы задать вопрос, но тут сказал сам доктор.

– Синьора, это конечно не нормально, но некоторые дети начинают ходить в семь и даже в шесть месяцев. Такое встречается…

– Доктор, но Пьеро всего три месяца.

– Не может этого быть.

Доктор посмотрел в свои бумаги, нашел дату моего рождения, загнул по очереди три пальца, нашептывая названия месяцев, и повторил:

– Этого определённо не может быть.

При этом у доктора слегка округлились глаза. Он начал суетливо собирать свои журналы в портфель, бормоча по-французски.

– Синьора, Не волнуйтесь… всё хорошо… всё будет хорошо… всё в полном порядке.… У вас замечательный… удивительный… Раннее развитие, бывает. Да, … пусть ходит, гуляет, не ограничивайте его в действиях. Больше с ним разговаривайте. А мне надо проконсультироваться с коллегами. Я скоро к вам загляну. Очень интересный случай… Не может этого быть.… И… денег за вызов не надо… Я всё собрал? Ага, все.… Всего доброго, синьора.… До свидания. Я на днях загляну к вам.

Хорошо, что новая мама не знает французского. Иначе её беспокойство было бы гораздо выше. Тут я понял, что бы выжить, надо быть предельно осторожным. Не пугать взрослых и вести себя соответственно возраста, но как это сделать?

– Спасибо доктор. До свидания. Катарина, проводи доктора.

Дверь за доктором закрылась, и синьора Мариани, мне пока сложно было принять, что она моя новая мама, но буду её так называть, повернулась ко мне. Я стоял рядом с пуфом, смотрел ей прямо в глаза. Что делать, что предпринять? О! Мысль! Надо протянуть руки и улыбнуться, что я и сделал. Она подошла, присела на колени и прижала меня к груди. «Вот ещё … развела сырость» – подумал я.

Потихоньку мне удалось освободиться из её объятий. Отошёл на пару шагов назад и стал медленно обходить её по кругу. Меня влекла открытая дверь. Точно знал бежать нельзя, поймают сразу. Всё надо делать медленно. Подошёл к двери и остановился на пороге. Коридор, широкий. Справа две двери, покрашены светлой краской с резьбой по дереву. Подошёл к большим двухстворчатым дверям с витражами из цветного стекла, с изображением павлинов, распустивших великолепные хвосты, перья украшены многогранными камнями кварца. Сквозь стекло просматривались громадные столы и ровные ряды резных стульев. Нижняя часть покрыта мелкой резьбой по дереву с изображением виноградной лозы и различных экзотических фруктов. Цапля на одной ноге, не то в луже, не то в болоте. Дальше можно не смотреть. Иду дальше. А вот левая дверь притягивает как магнит. Даже ладошки зачесались от нетерпения. Как бы из ниоткуда появилась служанка Катарина и встала рядом. Как же им сказать, как дать понять, что хочу попасть в эту дверь и при этом не напугать маму. Я подошел к двери и повернулся, посмотрел на маму, та с восторгом и умилением наблюдала за мной. И будто бы поняв, что я хочу, попросила служанку открыть дверь. За дверью было темно. В лицо пахнуло застоявшимся воздухом, крутой смеси выделанной кожи, приправленной запахом старой типографской краски. Это была явно – библиотека. Сквозь единственное плотно зашторенное окно свет не проникал в это помещение. Щелчок выключателя, и под потолком вспыхнула тусклая лампочка. Света прибавилось, но совсем не много. Хотя его хватило, чтобы осветить большой портрет молодой, красивой женщины в платье вышитой серебром и золотом, с большим стоячим кружевным воротником. Волосы, уложенные в два или три кольца на затылке, только подчёркивали её молодость и красоту, а пыль, покрывавшая картину, мерцала в свете лампочки, придавая ей оттенок таинственной искристости. Я остановился и пристально всмотрелся на портрет женщины. Поддавшись неожиданному чувству, совершенно непроизвольно я показал на картину и сказал:

– Мама.

– Мой малыш!

Моя новая мама подбежала, села на колени и опять стала целовать меня, продолжая свои причитания.

– Какой молодец. Сказал первое словечко. Мама! Умненький мой! Золотце моё!

Я терпеливо ждал, затем повторил, указывая на картину.

– Мама!

– Нет, это не твоя мама. Это твоя пра-пра-пра-бабушка, графиня Нинетта Лучини Скараотти.

Я перевел взгляд на портрет рядом

– А это твой прапрадедушка, Марио Скараотти, генерал.

Портретов много. Останавливались у каждого, и обо всех получал достаточно полную информацию. Если что-то было не понятно. Сложные речевые обороты или термины. Слегка сжимал мамину руку, и она не спрашивая, начинала повторять рассказ, используя более простые выражения.

Не дёргался, не вырывался, внимательно слушал и разглядывал своих предков, а мама внимательно разглядывала меня, не прерывая рассказа. Узнал, что отношусь к древнейшему, некогда могущественному клану-роду Скараотти. В, котором были, и свои герои, и свои предатели. Истории интересные, но не впечатлили. Показалось странным, при обилии стольких портретов, в галерее отсутствовал портрет моего отца. Закончив рассказ, она отпустила руку, и замолчала. Почувствовав свободу, стал медленно обходить стеллажи с рядами книг, выискивая знакомые названия. В основном книги на итальянском языке, но попадались французские и немецкие. Открыл одну. Буквы знакомые, а смысла не понимаю. Искал какой-нибудь самоучитель. На одной из полок нашёл книгу с картинками, похожую на букварь. Пролистав полкниги, нашёл предложения из двух, трёх слов. Мама стояла в дверях и наблюдала. Подошёл, открыл книгу словами и попытался произнести, по картинке смысл понятен: «Начни утро с молитвы», не получилось. Произнести на другом языке, не рискнул.

– Хочешь научиться говорить?

Я кивнул.

– Читать и писать?

Ещё раз кивнул.

– Ты понял то, о чём я тебе рассказывала?

Произнести слово «понятно» или «понял» длинно. Может не получиться, а вот слово «да» вполне получится.

– Да!

Долгая пауза. Вроде хочет что-то спросить и не решается. Надо как-то подбодрить и не сломать хрупкую нить возникшего взаимопонимания. Отвернуться, уйти нельзя. Молчать и ждать, тоже. Может она уйти. Результат будет непредсказуемый. Без друга, без союзника не обойтись. Что-то надо предпринять. Решаюсь. Прикасаюсь к её руке, беру за кончики пальцев и подношу её руку к своим губам. Вижу широкую улыбку. Кажется, получилось.

 

– Ответь ещё на один вопрос… Ты, вообще-то, человек?

Теперь я улыбаюсь, говорю: – «Да», – и киваю головой. Это всё, на что я пока способен.

– Хорошо. Будем заниматься. Я съезжу в город, куплю учебники. А сейчас пора ужинать.

Я повернулся и пошел по направлению к своей комнате. Вот моя дверь с одноногим аистом в болоте. Надавливаю на ручку и открываю. Вхожу. Что-то изменилось. Исчезла кровать-клетка. Вместо неё кровать-диванчик. Хотя нет, это раздвинутое кресло. Тоже удобно. На подоконнике свежие цветы. В противоположном углу на пушистом ковре громадная куча мягких игрушек и большая пустая коробка. Немного левее журнальный столик, инкрустированный под шахматную доску. На столике поднос с баночками детского питания. Рядом со столиком застыла пожилая женщина со скрещёнными на груди руками и молча смотрела на меня. Я знал её. Она приходила чаще других, кормила меня с ложечки, давала соску с бутылочкой молока, меняла подгузники и молча уходила. И так изо дня в день. С минуту смотрели друг на друга, и тут впервые услышал её скрипучий голос:

– Сеньор Пьеро Мариани, пора кушать!

В голосе, не прозвучало ни каких эмоций. Просто, пора кушать, и всё. Подошёл к столику, залез на стульчик и стал рассматривать картинки на баночках. На всех были изображены фрукты. На одной из них увидел нечто знакомое. Яблоки и ещё что-то. Показал пальцем на банку. Изваяние шевельнулось и сняло с баночки крышку и вновь застыло в прежней позе. Значит, сегодня меня кормить не будут. Придётся самому осваивать новую технологию. Ложка привычно легла в руку, и процесс пошёл, очень быстро, а ведь в этой жизни самостоятельно ел впервые. Вторую баночку выбрал с яркой этикеткой и какими-то фиолетовыми ягодами. Вкусно. Бутылочка молока с соской стояла рядом. Мне показалось, что сосать молоко через соску это уже неприлично. Стакана не было. Соску снял, перелил молоко в пустую банку и выпил. На себя пролил совсем чуть-чуть. Встал и вышел из-за стола. Изваяние вновь шевельнулось, вытерло капельки, взяло поднос и исчезло. Тоже мне, мать Тереза. Остался один. И так, что же сегодня произошло? Что бы размышлять было удобнее, взобрался на кровать и удобно устроился на мягкой подушке. Ещё утром был ребёнком, внушающим серьёзные опасения по поводу здоровья и психики. Доктор часть сомнений развеял, по крайней мере, по поводу здоровья. Моя мама, в чём я уже почти не сомневался, сердцем поняла, не разумом, что и за психическое состояние можно не волноваться. Меня зовут: Пьеро Мариани Скараотти, а маму: Мариани Мангариус Скараотти. Мы последние представители древнейшего, вымирающего рода Италии. От прежнего величия остался лишь разрушавшийся замок, библиотека и пара десятков картин.

***

Так. Что ещё? Вновь нахлынули воспоминания. Вспомнил детей. Их трое: Аркадий, Аля и Светлана. Аркадию сейчас 30 лет. Праздновали День рождения, а через неделю состоялся мой эксперимент, подтверждающий открытие новых элементарных частиц на ускорителе в Институте Ядерной Физики. Во время эксперимента что-то произошло. Что? Был взрыв? Да! Был взрыв! И пожар. Большой пожар. Наверное, пол института сгорело. Пострадал ускоритель. Помню. Были жертвы. Помню. А ведь я находился непосредственно в эпицентре взрыва. Там излучение, очень велико. Должно быть, моё теперешнее положение результат этого происшествия. Пока не понятно, но похоже сущность того профессора, то есть меня, или его – мои воспоминания, в момент смерти перенеслись в тело новорождённого младенца за тысячи верст от места трагедии. Возможно ли это? Не знаю, но сдается мне, если подумать, найдется этому какое-то объяснение. В том, что профессор, то есть, тот я погиб, я не сомневался. Возможно, не сразу умер. Может, какое-то время, в коме находился, потому, что помню, как рушились перекрытия, горел пол под ногами. Помню, как кто-то выносит меня из этого хаоса. Мысленному взору открывается картина трагедии. Но вижу горящее здание со стороны, возможно из окна или балкона соседнего здания. Помню, подъезжали пожарные и приступали к тушению. Из пламени выносят и выводят людей. Всё это продолжается довольно долго, часов восемь или десять. Внизу снуют автомашины, кричат люди, слышится треск и шипение остывающего металла. Постепенно все звуки затихают, или я их, просто, перестаю слышать. Солнце касается горизонта, и вечерние сумерки медленно обволакивают городок. На душе покой и умиротворение. Меня совершенно не волнуют только что произошедшие события, свидетелем которых был, не волнуют люди, пострадавшие в огне, о них просто не думаю. Сознание заполняют размышления о бытие и смысле жизни. Жизнь искра на фоне бесконечности, искра которую и в расчёт можно не брать. Есть она или нет. Для вселенной это совершенно безразлично. Наваливается чувство покоя. И вдруг, из состояния умиротворённой эйфории выводит внезапная боль. Резкая пронизывающая, костлявая. Скручивает тело в спираль, и сдавливает голову железным обручем. В глазах темнеет, теряю сознание.

Очнулся в полной темноте. Всё тело сковывает боль. Шевелю рукой, пробую дотянуться до глаз. Повязка. Поэтому и темно. В воздухе ощущался приятный запах цветов. Не огородных, не домашних, а свежих полевых, с ароматом свежего сена и сочных трав. Захотелось взглянуть на них. С трудом повернул голову и почувствовал свет. Нет, не увидел, а именно почувствовал. Вроде как повязка не плотно наложена и сквозь неё проникает белое свечение и силуэт букета на тумбочке рядом с кроватью с мелкими цветочками. Большой букет в стеклянной банке. Отвернул голову, свечение исчезло. Исчезли воспоминания. Всё исчезло.

***

Разбудил скрипучий голос:

– Сеньор Пьеро Мариани, пора кушать!

Открыл глаза. С потолка на меня смотрели ангелы со стрелами и женщина с младенцем. Чем-то эта настенная живопись меня раздражала. Женщина усмехалась, а ангелы издевательски улыбались. Человек на кресте всё время подглядывал за мной, одним глазом. Поднялся, сел на кровать. Рубашка порвана в двух местах, а шортики готовы разорваться в любую минуту. Так плотно они сидели. На стуле возле кровати лежала новая одежда. Под стулом тапочки. Возле столика с баночками детского питания молча стояло знакомое изваяние. Не обращая на неё внимания, переоделся. Одежда оказалась немного великовата, зато походила на взрослую. Прошёл мимо няни к двери и вошёл в туалет. Умылся под краном в джакузи и вернулся в комнату. Поза няни не изменилась, хотя старая одежда исчезла. Кровать тщательно заправлена. В сервировке стола тоже произошли изменения. Вместе с баночками стоял стакан, а молоко было налито в кувшин с широким горлышком. На двух баночках из шести красовались мордочки животных, рядом с ложкой тонкий ломтик ярко жёлтого хлеба, или чего-то очень похожего на него. На этот раз съел всё. Жёлтый пластик действительно оказался хлебом, только кукурузным. После завтрака решил просмотреть игрушки в углу комнаты. Брал по одной и сбрасывал в пустую коробку. Это были резиновые зайчики, плюшевые мишки, полосатые зебры, львы, лошади, морские свинки, погремушки и прочая дребедень. Пока складывал, подспудно прикидывал, сколько мне лет. По собственному ощущению, как бы со стороны наверно лет 10. А вот сам себя ощущаю на 30, не меньше. Попробую подсчитать реально. Так. Сыну 30, женился в 19 лет, рано конечно, стало быть, мне, примерно, 50 лет и 7 месяцев, прибавим пять месяцев этой жизни, получается 51год «общей жизни», а выгляжу ребёнком. Чертовщина какая-то получается. Всю жизнь был материалистом, ни в какие реинкарнации и переселения душ не верил. И в потустороннюю жизнь тоже. Должно же быть какое-то научное объяснение. Ведь помню себя на больничной койке, помню врачей, их разговоры около палаты, их обсуждения какого-то футбольного матча. Странно! Все мои воспоминания обрываются на больничной койке. Значит, всё-таки умер! Тот я – первый. А что? Вот я – второй. Возможно, будет и третий? Уже ничему не удивлюсь.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15 
Рейтинг@Mail.ru