Подари мне эдельвейс. Мой любимый ботаник

Евгения Смирнова
Подари мне эдельвейс. Мой любимый ботаник

Часть первая.

1.

Ей, как всегда, не повезло.

Состав пассажирского поезда растянулся, наверное, на добрый километр, и, конечно, ее вагон оказался в противоположном конце. Колесико на увесистом чемодане сломалось и его приходилось буквально волочить по мокрому от затяжного сентябрьского дождя асфальту. Она пыхтела, тащила и жалела себя, думая, какая же она все-таки несчастная.

Отпуск вместо жаркого июля, как почти у всех сослуживцев, ей достался в последний день сентября, когда «бабьем летом» уже и не пахло, а неделю моросил нескончаемый, холодный, зябкий дождь. Бойфренд бросил, заявив, что она, видите ли, «не его уровня». Интересно и какой же у него такой уровень? Наверное, Светка из рекламного отдела, к которой он, как оказалось, уже месяц подбивал клинья и все об этом знали, кроме нее. Знали и посмеивались, а она все ходила и улыбалась, думая, что у нее есть он, такой красивый, умный, веселый. А его уже оказывается и не было вовсе. Да и ничего не было: ни белозубой Светкиной улыбки, ни ног от ушей, ни блестящих белокурых локонов до пояса, ни огромных голубых глаз, ни Германа. Зато теперь так неожиданно у нее в кармане лежал гладкий бледно-розовый листочек, на котором золотыми буквами было выбито: «Екатеринбург-Сочи». А еще были указаны ее имя, фамилия и отчество: «Колач Людмила Александровна», номер вагона и место.

Ей впервые предстояло ехать в СВ! Билет был для нее слишком дорогим, и она помнила, как целые десять минуты мялась у кассы, принимая решение ехать или нет, когда молоденькая кассирша, пощелкав по грязной клавиатуре красными наманикюренными ноготками, сообщила, что остались только верхние полки на боковушках плацкарта и СВ. А потом громко захихикала, прочитав ее фамилию.

– Калач? – воскликнула перегидрольная фея.

– Колач, – поправила Людмила, – через «о», и ударение на первый слог.

Кассирша пожала плечами, как бы говоря, что пассажирка болтает всякие глупости, отдала ей билет, паспорт и с шумом опустила стеклянную перегородку, на которой уже красовалась табличка «Перерыв пятнадцать минут».

Мила печально вздохнула.

Вот уже тридцать лет, как она произносила одну и ту же фразу и отчаянно мечтала избавиться от своей фамилии. Вот бы выйти замуж за Князева или Цветкова, к примеру.

Наконец, на одном из вагонов Людмила, или как все ее называли, просто Мила, остановилась и прочитала заветный номер «13».

Ну а какой же еще вагон ей мог достаться?

Конечно, тринадцатый. Впрочем, оказалось, что вагоны с пятого по двенадцатый включительно отсутствуют, и ее тринадцатый номер следует прямо за шестым вагоном, в котором располагался ресторан.

Мила достала из кармана билет, затем паспорт и незаметно смахнула со лба капли пота. Девушка взглянула на проводницу, ожидая увидеть на ее лице неодобрение, но наткнулась на милое улыбающееся лицо молодой женщины исполинского роста.

– Намаялась, горемычная? – посочувствовала дама, взглянув на увесистый чемодан и душивший Людмилу огромный вязаный шарф, на который все-таки упала капля пота.

– Ага, – закивала Мила, и прижала чемодан к джинсовому боку, – и что я с ним дальше делать буду, ума не приложу.

– Так починить надо же!

Проводница взглянула на девушку, потом на фото в паспорте, и одобрительно кивнула.

– Мне не кому чинить, я одна еду.

– А вот и нет! – она широко улыбнулась.

– Как это? – изумилась Мила. – Меня девушка в кассе уверила, что второй билет в это купе не продан, это же всего два дня назад было!

– Не всего, а целых два дня назад. Мужчина с тобой поедет, – сказала женщина.

А потом добавила:

– Настоящий дикарь!

Проводница восхищенно причмокнула языком.

– Я не хочу с дикарем! – испугалась Мила.

– Да не боись! Мы в обиду тебя не дадим. Правда, Катюха?

Она подмигнула своей спускавшейся напарнице.

– Поможем-ка девушке чемодан заволочь. Мы сейчас тебе его снизу подадим, а ты принимай. Втроем точно сдюжим! Ну, давай, девушка, твой тяжелый на раз, два, три…

В вагоне оказалось невыносимо жарко.

Ну почему с ней все время так? Еще сегодня утром она с трудом высунулась из-под огромного пухового одеяла, поводила сразу замерзшим носом и констатировала, что дома «холод собачий». А вот в вагоне поезда просто жарища!

По лбу скатилась соленая капелька, повисла на носу, а затем расплылась на рукаве светло-бежевого драпового полупальто огромным темным пятном.

– Вот блин! – выругалась Мила, и попыталась одной рукой расстегнуть массивные пуговицы.

Ничего не выходило. Она сделала последний ожесточенный рывок, и пуговица-ракушка осталась у нее в руке.

– Нет, сегодня определенно не мой день.

Служебное купе… Купе проводников… Первое… Ага, последнее! Это ее купе. В нем она должна была ехать в абсолютном одиночестве и оплакивать свою так и не состоявшуюся любовь с Германом Трубецким.

Подумать только, она могла стать Людмилой Александровной Трубецкой!

Она ведь уже и роспись придумала, и платье подвенечное выбрала, и кольцо, и даже предложила своей лучшей подружке Мирославе, или попросту Мире, стать ее свидетельницей на свадьбе. И Мира согласилась, и совсем не стала над ней смеяться. Она знала, что сейчас над Милой просто нельзя смеяться, невозможно. И Мила тогда подумала, что у нее самая замечательная подруга на свете, что она ее понимает как никто, и что только с Мирой она может поделиться абсолютно всем. Мила и Мира…

Мила уже протянула руку, чтобы открыть дверь, но замерла. Дикарь. Она должна будет ехать почти три дня в тесном купе с каким-то дикарем.

Нет, ни за что!

Надо вернуться и попросить у проводницы, как ее там Катя, кажется, или у той другой, имени которой она не знала, чтобы ее переселили в другое купе. Они поймут, не могут не понять. Ведь три дня с дикарем! Или не поймут? Мила вспомнила, как расплылось в улыбке лицо проводницы исполинского роста, когда она говорила о ее соседе по купе.

– О, Боже, какая же здесь невыносимая жара, – простонала Мила.

Надо было срочно что-то решать.

«Войти или нет? Определенно «нет»!»

Мила начала совершать немыслимые маневры со своим неповоротливым, «охромевшим на одну ногу» чемоданом, когда дверь купе резко отъехала и на пороге показался самый настоящий дикарь.

– Что вы тут мнетесь? – недовольно спросил дикарь зычным басом с легким кавказским выговором.

«Вот это называется попала!»

Дикарь стоял, слегка прислонившись плечом к дверному косяку, воинственно сложив руки на груди. Казалось, он занимал собой весь дверной проем. Копна давно нестриженных темных волос падала на массивные плечи, густая неровная борода скрывала всю нижнюю часть лица, глаза казались двумя горящими черными угольками. Из одежды на нем была застиранная светлая майка, бывшие когда-то голубыми, а сейчас выцветшие, порванные кое-где джинсы и старенькие шлепанцы на босых ногах.

– Я вас спрашиваю, что вам тут надо? – снова заговорил дикарь, и в глубине его глаз Мила рассмотрела разгорающуюся искорку ярости.

Мила молчала то ли от страха, то ли от уже нестерпимой жары.

– Здесь жарко, – невпопад ляпнула она, – позволите пройти?

– Куда? – не понял дикарь.

– В купе, – робко сказала она, и не узнала в этом странном писке свой голос.

Да он же убьет меня по дороге и глазом не моргнет!

– Зачем вам проходить в мое купе?

– Потому что это и мое купе тоже, – чуть осмелела Мила.

Ей вдруг вспомнилось, насколько дорогим для нее оказалось это путешествие, и она не собирается ущемлять себя.

А кстати, откуда у этого дикаря деньги на такой дорогой билет? Вон, надеты на нем какие-то старые тряпки, постричься и побриться не может, небось под ногтями грязь, а сам в СВ лезет.

Мила тряхнула головой, и решила, что говорит, а точнее, думает сейчас, совсем как их соседка тетя Поля, ворчунья и склочница. Еще этого не хватало!

– Нет, – спокойно ответил дикарь.

– Что значит «нет»? – не поняла Мила.

– Это только мое купе. Я выкупил его полностью.

– Не может быть! Вы выкупили?

– Да, – раздраженно пожал своими могучими плечами дикарь.

– Откуда у вас деньги на такие дорогие билеты? Украли? – выпалила Мила, и тут же зажала себе рот руками.

Вот дура, он точно тебя укокошит!

– Почему украл? – снова пожал плечами дикарь, но уже не раздраженно, а растерянно. – Заработал.

– Ясно, – серьезно сказала Мила, и тяжело вздохнула, ей казалось, что она начинает задыхаться, а по спине тонкими струйками прямо ей в джинсы стекает пот. – Все-таки здесь просто тропики.

Мила резко отпустила ручку своего «покалеченного» чемодана и начала с остервенением разматывать огромный шарф, чтобы хоть немного облегчить себе дыхание. Чемодан жалобно скрипнул, накренился и упал, угодив своим пластмассовым боком прямо на босые ноги дикаря.

– Черт! – выругался дикарь.

Он стал нагибаться, чтобы убрать чемодан со своих явно отбитых пальцев, но Мила, уже успевшая справиться с шарфом, резво наклонилась, и так же резко выпрямилась, крепко ухватив свой многострадальный чемодан, и угодила затылком прямо по носу несчастному дикарю.

– А-а-а! – забасил дикарь совсем не по-дикарски.

– Простите! Простите! Простите! – запищала Мила.

– Это что у вас кровь? – тихо спросила она.

– Нет, блин, томатная паста, – огрызнулся дикарь.

– Ага, – сказала Мила, и грохнулась в самый настоящий и не очень красивый обморок.

В нос ударил резкий запах табака, и она судорожно втянула в легкие воздух.

– Очнулась, горемычная ты моя, – пропел рядом знакомый ласковый голос.

По-моему, так говорила та самая проводница, что легко забросила ее тяжелый чемодан в тамбур.

Мила приоткрыла глаза.

– Что со мной? – тихо спросила она.

 

– В обморок грохнулась, – радостно отозвалась проводница, – ты не припадочная случайно?

– Нет, – с легким сомнением в голосе ответила Мила.

– Это хорошо. А то путь не близкий, нам тут припадочные ни к чему, – еще шире улыбнулась женщина, – хотя, – она задумалась, а затем быстро добавила: «Мы со всякими справимся, если, конечно, у них билеты есть».

– У меня есть, – зачем-то подтвердила Мила.

– Вот и ладненько, – похлопала Милу по руке проводница и встала, – я пойду, а то уж больно сигаретка у вас вонючая, – добавила она, посмотрев в противоположную от Милы сторону и на ее обширной груди мелькнула табличка: «Путилова Лидия Петровна».

«Какая подходящая фамилия», – подумала Мила.

– Вы устраивайтесь пока, а я попозже зайду и чайку вам принесу горяченького. Вам тоже чайку? – обратилась Лидия Петровна к противоположной стороне.

– Нет, спасибо, я воздержусь, – ответила сторона басом.

И проводница быстро скрылась за дверью.

– Я вас не очень сильно зашибла? – промямлила Мила, боясь повернуть голову вправо и столкнуться с двумя горящими угольками.

– Вы меня зашибить, – сторона будто выплюнула последнее слово, – никак не можете.

– Ну, как же? А кровь? – Мила судорожно сглотнула, вспомнив крупные капли густой бурой жидкости, падающие на светлую ткань.

– Будем считать, что это была томатная паста.

Мила, гонимая женским любопытством, все-таки взглянула на дикаря из-под опущенных ресниц, и на мгновение ей показалось, что в них мелькнула тень улыбки.

– Хорошо, – кивнула девушка, – томатная паста – это очень даже хорошо, а то я кровь как-то не очень уважаю.

– Я уже понял, – теперь глаза дикаря светились нескрываемым смехом.

– Вы что надо мной смеетесь? – Мила слегка привстала, облокотившись на подушку.

Дикарь молчал. Большая сигара дымилась в резной пепельнице на столе, и пахла чем-то знакомо сладким. Вишня? Дикарь проследил за взглядом девушки, аккуратно двумя пальцами взял сигару, сделал последнюю затяжку, и Миле показалось, что дымится вовсе не сигара, а борода дикаря, и затушил ее в пепельнице.

– А под ногтями, оказывается, грязи нет, – пробурчала себе под нос Мила, не отводя глаз от рук дикаря.

– Что вы сказали?

Казалось, дикарь чем-то поперхнулся, и даже натужно закашлял. Вот только чем?

– О! – на щеках девушки выступили яркие пятна румянца. – Простите, я не хотела.

Мила еще что-то щебетала, не в силах поверить, что сказала это вслух.

Нет, он точно прибьет ее по дороге!

– И что мы будем делать?

Дикарь перестал кашлять, закинул босые ноги на мягкий диванчик СВ и сложил руки на груди, уже бледно голубой. Видимо та светлая майка, все-таки была испорчена каплями крови.

– Не знаю как вы, а я собираюсь проспать большую часть пути.

Мила решительно слезла с диванчика, и стала озираться в поисках своего многострадального чемодана. Хотелось скорее переодеться в майку и шорты, напялить на горевшие от жары ступни мягкие балетки, завязать на макушке привычный конский хвост и завалиться на диванчик с томиком Джейн Остин.

– То есть удаляться из моего купе вы не собираетесь? – спокойно спросил дикарь.

– Из своего купе! То есть не собираюсь, – передразнила его Мила. – Я купила этот, кстати, совсем не дешевый билет на свои деньги и уступать законное место кому бы то ни было я не собираюсь! А если вам что-то не нравиться, то вы сами… – тут Мила буквально задохнулась от душившего ее возмущения. – В общем, вы меня поняли.

– В общем, понял, – спокойно сказал дикарь, – я буду курить в купе и не лезьте ко мне со всяким там разговорами.

– Больно надо было, – фыркнула Мила, – и где, наконец, мой чемодан!

Дикарь молча поднялся, потянулся куда-то наверх и из недр купе появился ее чемодан.

– У вашего чемодана колесико отвалилось.

– Знаю, – огрызнулась Мила. Ей сегодня то и дело говорят про это злосчастное колесико, и что, скажите, она может с этим поделать?

Дикарь пожал плечами, и улегся на свое место.

Да, похоже, что просить его выйти, чтобы она смогла переодеться – гиблое дело.

Громко сопя, Мила выудила из глубин чемодана необходимые вещи, достала сумку с продуктами, которые заботливо приготовила для нее мама, закрыла чемодан и, схватив шорты, майку и маленькую сумочку, где хранились все ее документы и деньги, вышла из купе.

Мерно постукивали колеса и поезд плавно плыл по рельсам. За окном менялись пейзажи. Начинало смеркаться. В животе у Милы громко заурчало, и она воровато оглянулась на дикаря. Вот уже второй час он лежал на своем диванчике и усердно делал вид, что спит. Мила отчего-то точно знала, что он именно делает вид, а не спит, и сейчас он совершенно точно слышал неприличное урчание в собственном Милином животе. Мила вздохнула, есть хотелось зверски, просто до неприличия как хотелось, но есть при дикаре ей почему-то было неудобно. Как бы сильно она не была зла на него, но оставить человека голодать, а, судя по всему, еды у него никакой с собой не было, ну а питаться в вагоне-ресторане дикарю явно не по карману, она просто не могла.

Мила открыла сумку, и выложила на чистенький столик, покрытый белоснежной скатертью, пластмассовый лоток с фирменными мамиными котлетками, достала аппетитные пупырчатые огурчики и помидорчики, похожие на маленькие сливки, из родительского сада-огорода, и целую булку еще пахнущего ржаного хлеба. И в купе сразу же запахло домашней едой. Аккуратно все нарезав и разложив по пластмассовым тарелочкам, Мила довершила композицию белоснежными салфеточками и вздохнула.

– Вы спите?

Тишина.

– Так вы спите или нет? – Мила нагнулась над дикарем, чтобы убедиться, что он притворяется. – Э-эй!

– Что вам от меня надо?

Мила отшатнулась от резкого грубого ответа, как от пощечины.

Может плюнуть на него? Пусть голодает себе! Но тут же подумала: «Это он от голода такой злой, дикарь же не знает, что я ему поесть хочу предложить».

– Давайте поедим, – мирно сказала Мила, – мама мне таких вкусных куриных котлеток сделала, просто пальчики оближешь. Что голодом то сидеть!

Тишина.

– Да ладно вам. Что вы как барышня дуетесь? Мужчину, между прочим, шрамы только украшают!

– Что за ерунду вы несете? – дикарь резко сел, и оказался лицом к лицу с Милой.

– Ну вот, хоть живой. Так что, кушать будем?

Он внимательно, слегка прищурив глаза, смотрел на Милу.

От темно-карих, почти черных глаз расходилась легкая светлая паутинка. И Мила подумала, что, наверное, он совсем недавно был в далекой жаркой стране, где явно не щадил свою кожу и не прятался от палящего солнца. Кожа на лице была обожженной солнечными лучами и загрубевшей, на губах виднелись уже заживающие трещинки.

«Настоящий дикарь!»

Наверное, сейчас собственные Милины глаза горят точно так же, как и глаза проводницы Путиловой.

Интересно, откуда он? Может его похитили, и он долгое время провел в страшном плену, и теперь возвращается домой? Его, наверное, пытали…

– Ладно, – резко сказал дикарь и Мила, покраснев, отпрянула.

Дикарь жадно уплетал аккуратные шарики куриных котлет, и обильно закусывал пупырчатыми огурчиками и хлебом.

– Вкусно? – спросила Мила, дожевывая свою котлетку.

– Угу, – не отрываясь от еды, пробубнил дикарь.

– Это моя мама готовила. Она у меня вообще знатный кулинар.

– В ресторане, что ли работает? – не внятно спросил дикарь, и потянулся за очередной котлеткой.

– Почему в ресторане? – не поняла Мила. – Нет, она у меня учитель, правда, уже на пенсии. Так вот она такие пироги печет с капустой, просто закачаешься, а солянка какая даже слов нет, а еще тортики, печенки всякие там, котлетки. Думаю, что по мне видно.

– Что видно? Пирожки?

– Да ну вас, – Мила махнула рукой.

Сколько Мила себя помнила, столько она боролась с лишним весом, и не всегда побеждала. А вот в последний год лишний вес стал сдавать свои позиции, а Мила уверенно приближаться к здоровому и красивому телу. Конечно, грациозной ланью, как, скажем, Светка из рекламного отдела ей не быть, но вот милой козочкой – вполне. Сорок восьмой размер сидел на Миле весьма свободно и даже обещал в недалеком будущем стать сорок шестым, если, конечно, Мила перестанет лопать мамины пирожки и котлетки. А лопать она не переставала.

– Котлетки – это да, – сказал дикарь, и потянулся за последней в лотке котлетой. Взял и вопросительно посмотрел на Милу.

– Да кушайте, кушайте, – махнула рукой сердобольная Мила, – вы ведь, наверное, давно такой еды не пробовали.

Дикарь закивал.

– У меня мама всегда смотрит, и радуется, когда ее еду за обе щеки уплетают, и мне теперь нравится. Вы так хорошо кушаете. А у меня еще и пирожки есть. Хотите?

– Угу.

Мила снова нырнула в свою большую сумку и достала полиэтиленовый пакетик с пышными румяными пирожками.

– Они с черемухой. Вы пробовали когда-нибудь пироги с черемухой?

Дикарь помотал головой и взял, предложенный Милой пирожок.

– Так значит вы живете с родителями?

– Нет, – гордо ответила Мила. – Я живу в собственной квартире.

Вот только о том, что живет она там всего месяц, Мила решила промолчать.

– Значит ты богата? – дикарь перестал жевать.

– Нет! – испугалась Мила. – С чего это вы взяли? И ничего я не богата совсем.

Что это он интересуется? И почему на «ты»?

– Что-то я не припомню, чтобы мы переходили на «ты», – холодно сказала Мила, и отпрянула в дальний угол.

Дикарь усмехнулся.

– Так зачем дело стало? Давай перейдем.

Мила молчала.

Дикарь спокойно дожевал пирожок, допил оставшийся в стакане чай, собрал со стола пустые пластмассовые лотки и тарелки и вышел.

«Неужели мыть будет?» – подумала Мила.

«Она меня боится», – подумал Иван, и улыбнулся.

По тонким проводам струился бархатный голос Стаса Пьехи, сосредотачивался в маленьких шариках наушников, и заставлял Милу то и дело вздыхать.

«Вот бы выйти замуж за Стаса, – мечтательно думала Мила, – стать Милочкой Пьеха, познакомиться с его знаменитой бабушкой, сняться в клипе и, чтобы все непременно завидовали. А как же? Такой красивый, знаменитый, талантливый муж, который безумно любит свою красавицу жену».

«Б-р-р-р!»

Мила передернула плечами.

«Да, красавица жена – это явно не про меня, – подумала Мила, – и замуж за Стаса Пьеху выйти мне не светит. Может когда-нибудь на меня обратит внимание такой вот дикарь».

Мила скосила глаза на лежавшего на соседнем диванчике мужчину, и чуть не свалилась со своего места. Угольно-черные глаза сверлили девушку насквозь.

– Вы что? – Мила прижала к груди старенький МP3 плеер. – Что это вы так на меня смотрите?

– Вроде мы перешли на «ты», – дикарь почесал свою некрасивую бороду.

– Это вы перешли, а я даже и не собиралась. И вообще, пора спать!

Мила взбила подушку, засунула в угол диванчика свою сумку, откинула простынь, и нырнула под нее.

– Ну-ну, – раздался насмешливый голос дикаря, и свет погас.

2.

Иван Баринов любил свою работу, но просто ненавидел летать, а летать ему приходилось постоянно. Ну а как еще преодолеть расстояние, к примеру, из Парижа до Москвы в какие-то там несколько часов? А вот поезда Иван обожал, он всегда откупал все купе, брал с собой дорогие сигары, которые раскуривал исключительно по праздникам, бутылочку пятизвездочного коньяка, отключал телефон, и на несколько дней выпадал из привычной жизни. Слыша мерный стук железных колес, он точно знал, что сейчас не зазвонит телефон, и ему не придется срываться с места, и мчаться не пойми куда. А еще ему нравилось, что можно не бриться и не беспокоиться, если вдруг волосы на макушке легли не в нужную сторону, что случалось с ними постоянно. А можно надеть любимые старенькие джинсы и футболку, застиранную до такой степени, что уже нельзя разобрать рисунка, можно ходить в шлепанцах, запихнув тесные туфли от какого-то безумно дорогого дизайнера в дальний угол спортивной сумки. Ивану нравилось выходить на небольших станциях и покупать пирожки у бабушек или раскрасневшихся от быстрой ходьбы вдоль длинного состава теток, торговаться за ведро орехов, а потом, как бы по ошибке давать больше. Но больше всего ему нравилось быть неузнанным, быть одним среди многих, обычным пассажиром, обычным человеком, у которого такие же обычные пассажиры могут запросто стрельнуть сигаретку, или вдруг заговорить о невзгодах вагонной жизни и о занятых туалетах, и о грязных полках, и о грубых проводниках.

В своей же обычной, ежедневной реальности он звался вовсе не Иваном, а Вассо, и купить пирожки на улице не мог, но не положено секс-символу российского кинематографа Вассо Баринову покупать сомнительные пирожки, ходить небритым, в старой майке, и все тут.

Стать актером Иван совсем не мечтал, напротив, он думал, что ему, как и многим поколениям мужчин в их семье положено быть ботаником. В детстве Иван проводил все лето у деда на Байкале, и тот рассказывал внуку разные интересные истории о своей бурной юности ботаника, как он путешествовал, открывая новые виды растений, как любовался на диковинные цветы. Но больше всего маленького Ивана волновала история про таинственный цветок с поэтичным названием «Эдельвейс». Дед рассказывал какие необычайные трудности пришлось преодолеть его команде, чтобы увидеть чудо-цветок своими глазами. А потом дед читал изумительную балладу Эдуарда Асадова «Эдельвейс» наизусть, и маленький Иван думал, что обязательно тоже станет ботаником, и откроет новое чудо природы. А эдельвейс так и остался мечтой о прекрасном.

 

Отец Ивана великим исследователем так и не стал, а получился из него хороший учитель самой простой московской школы. Ботаник. Иван гордился отцом, и помнил, как приходили к ним в большую профессорскую квартиру юные мальчики и девочки, как поправляли на своих маленьких носиках круглые очки и, с замиранием сердца, слушали рассказы своего учителя, и пили чай с покупным печеньем, потому что готовить домашнее было некому. Нет, мама у Ивана, конечно, была, но как-то незаметно, недолго сопровождала она его до восьми лет. А потом вдруг исчезла, и отец с покрасневшими глазами сообщил маленькому Ивану, что теперь они будут жить вдвоем, что у мамы новая интересная работа в другом городе, и видеться теперь они будут не часто. Сначала Иван отчаянно скучал по маме, постоянно спрашивал отца, когда она приедет, просил отправить его к ней, отец что-то бормотал, а потом целовал сына в макушку и запирался в своем кабинете на целый день. Постепенно Иван перестал спрашивать, потом ждать, а в пятнадцать лет он случайно узнал, что у мамы уже много лет другая семья и живет она всего в паре часов езды от них. Отец тогда предоставил юному Ивану полную свободу выбора. Иван думал всю ночь, а на утро заявил отцу, что он не будет навязываться той, кто о нем не желала знать последние семь лет. И эту тему закрыли раз и навсегда.

Правда несколько лет назад, когда Иван перестал быть просто Иваном, а стал называться Вассо, мать появилась в его жизни. Она обратилась на какую-то передачу, где смазливый ведущий с большим наслаждением огласил Ивана неблагодарным сыном. Иван на передачу не пошел, и на просьбы родительницы о встрече ответил категоричным отказом, и тема как-то сама собой закрылась за отсутствием главного героя.

Впервые в этом году у Ивана выдалось сразу несколько выходных в перерыве между тяжелыми съемками, и он решил махнуть в Сочи. Ивану так и не удалось побывать на легендарной сочинской олимпиаде из-за плотного гастрольного графика, и он пообещал себе, что при первой же возможности отправится на «Роза Хутор» и в сочинский олимпийский парк. Первая возможность появилась только через несколько лет, и Иван предвкушал свое увлекательное путешествие в полном одиночестве. Но в первый же день его спокойствие нарушила странная девчонка с копной огненно-рыжих волос, нелепым шарфом, сломанным чемоданом и большими зелеными глазами, которые она немного прищуривала, когда, уперев руки в боки, отвоевывала свое место в купе. Сначала она ужасно не понравилась Ивану, такая нелепая, нескладная, совсем не соответствующая тем дамам, которые окружали его последние десять лет. Он испугался, что девица в конце концов узнает его и все испортит и не получится путешествие, так сказать, инкогнито, но она, эта странная девица, приняла его за бандита! Засомневалась, что он мог позволить себе выкупить все СВ, удивилась, что нет грязи под ногтями и пристально вглядывалась в его лицо, и Ивану вдруг показалось, что в ее глазах мелькнула жалость. Жалеть его? Его, кажется, не жалели никогда, просто не кому было. Не знаменитому же деду-ботанику было утирать слезы и сопли внука или вечно занятому своими учениками отцу. А она, эта нелепая девчонка жалела его, и даже кормила необыкновенными котлетками и пирожками, и он ел, ел и думал, что ему так хорошо сидеть в этом купе с этой странной спутницей и есть ее необыкновенную еду, приготовленную мамой. Какое же это счастье, когда у тебя есть мама, которая печет по выходным печенье, вяжет тебе носки и спрашивает: «Ты не заболел, сынок?». А если тебя все-таки подкосила нелегкая, она сварит тебе сладкий клюквенный морс, уложит в постель, засунет под мышку стеклянный градусник и поцелует в лоб.

Боже мой, какая глупость! И с чего вдруг его одолела эта сладко-сентиментальная чушь?

Когда Мила открыла глаза, поезд стоял. На улице слышалось: «купите яблочки, сладкие, вкусные, таких яблочек нигде не найдете!», «молодой человек, купите цветочки, порадуйте свою девушку», «курочку берите, еще с утра бегала…», «не проходите мимо, берите рябинку, облепишку…».

Мила сладко потянулась и подумала, что не отказалась бы сейчас от яблока или арбуза. Ах, какие папа покупает вкусные арбузы! Умеет выбирать, теперь она с родителями, по крайней мере, месяц не увидится. Одна… Стоп! Дикарь!

Мила резко села и оглядела купе. Пусто.

Вышел? Насовсем?

Она вскочила, приподняла полку.

– Вот блин! – выругалась девушка.

Большая спортивная сумка лежала себе целехонька, никуда он не вышел. Но почему-то вместо ожидаемого расстройства Мила почувствовала облегчение. Странно.

Поезд тронулся, постепенно набирая скорость. Мила отдернула шторку и увидела, уплывающую небольшую грязно-серую платформу, на которой все еще толпились беспокойные торговки. В центре платформы стояла небольшая тележка, доверху загруженная арбузами. А дикаря не было.

– Человек отстал от поезда!

Мила с криком, как была босая, не расчесанная выскочила в коридор и побежала к проводникам.

– Он отстал от поезда, – Мила схватила испуганную проводницу за руку, – дикарь отстал от поезда!

– Дикарь? – не поняла Катерина.

– Ну, в смысле, мой сосед по купе. Понимаете, у него все вещи остались, а его нет.

Катерина посмотрела на горящие глаза, на босые ноги Милы, на крепко сжимавшую ее запястье молочно-белую руку и, отчего-то, с сожалением вздохнула:

– В тамбуре ваш дикарь стоит, тьфу ты, то есть пассажир, сигаретку свою вонючую покуривает. А в тамбуре, между прочим, по закону покуривать всякие там сигаретки строго запрещено. Вы ему так и передайте.

– В тамбуре? – Мила отпустила руку несчастной проводницы, и та сразу же начала ее растирать. – Извините.

И Мила стремглав кинулась бежать по коридору, сверкая серыми пятками.

«Ну и пассажиры нынче подобрались», – подумала Катерина, и снова вздохнула.

«Да и полы опять Лидка плохо помыла, вон у этой припадочной пятки то черные совсем стали. А нечего тут босиком бегать, да еще и нечесаной! Хотя… Любовь у них что ли? Вон как распереживалась. А как притворялась то, что ехать не хочет с ним», – Катя хихикнула, потом снова вздохнула и вновь погрустнев пошла за пылесосом.

Мила с силой задвинула тяжелую дверь купе и опустилась на диванчик.

С ума что ли сошла, хорошо хоть этот дикарь не видел моего марш-броска. Бросилась бежать босиком, как самая последняя дура!

Мила откинула сиденье и стала выволакивать свой огромный чемодан, чтобы вытащить большую пачку влажных салфеток, похоже, что вся она и потребуется, чтобы оттереть пятки.

– Ну почему я не взяла с собой какой-нибудь маленький саквояж, что я с ним теперь буду делать, еще и это колесо…

– Сама с собой разговариваешь?

Мила вздрогнула, но не повернулась.

– С чемоданом.

– Ясно. Давай помогу.

Дикарь одним ловким движением вытянул чемодан и опустил на пол.

– Колесико надо починить.

– Ты что ли будешь чинить, – огрызнулась Мила и, наконец, обернулась, держа в руках злосчастные салфетки, – ой, арбуз!

– Все-таки мы перешли на «ты», – дикарь брякнул на стол большущий арбуз, пакет нежно-розовых яблок, большую плитку молочного шоколада, пластмассовый стаканчик, доверху заполненный темными ягодами и пару прозрачных лотков с молодой вареной картошечкой и малосольными огурчиками, – я хотел пирожков взять, но подумал, что после твоих…

– Я обожаю арбузы! – пискнула Мила.

– Тогда чего ждем, давай резать.

Арбуз оказался не хуже тех, что Мила пробовала в родительском доме.

– А ты умеешь выбирать арбузы, – сказала девушка, доев последний кусочек, – прямо как мой папа.

– Может еще?

– О нет, я больше не могу, сейчас лопну, – Мила вытерла руки бумажной салфеткой и откинулась на мягкую спинку, – мы же с тобой пол арбуза точно уговорили, а он кило на двенадцать тянет?

– На тринадцать, – дикарь последовал ее примеру.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12 

Другие книги автора

Все книги автора
Рейтинг@Mail.ru