– Подъем! – Крик Головкина-старшего ворвался в самые недра сознания и буквально разорвал сон в клочья. Так обычно происходило, когда отец появлялся в детской в период запоя, но сейчас ведь не такое время…
Мужчина рывком стащил сына с кровати и приказал немедленно следовать в ванную. Сергей, ничего не понимая спросонья, подчинился. Отец зашел следом и потребовал от ребенка, чтобы тот разделся и встал в ванну. В следующую секунду он открыл кран с холодной водой. Мальчик оцепенел от обжигающего холода. Александра реакция сына не удовлетворила, и поэтому он выкрутил кран до максимума.
Отныне этот ритуал повторялся почти ежедневно. Сергей возненавидел обливания, а вместе с этим стал ненавидеть просыпаться по утрам, а также саму школу, из-за которой ему теперь приходилось страдать.
Отец заставлял обливаться холодной водой в ванной. Очень неприятные ощущения. Мама в конце концов запретила ему это делать, но я с тех пор как-то не люблю все водные процедуры, не купаюсь и даже душ принимать разлюбил. Вдруг холодная вода пойдет, понимаете?
Из показаний Сергея Головкина
Стыд и унижение стали главными связующими звеньями его отношений с людьми. Всякое общение грозило тем, что он может опозориться и это вызовет гнев и брезгливость. Эти чувства Сергей научился легко распознавать в людях и постепенно стал узнавать в себе. Радость, восхищение и восторг тоже существовали в окружающем мире, но они отходили на второй план. Впереди шли гнев и брезгливость. Плачущий капризный мальчик в грязных пеленках пробуждал в родительских сердцах лишь раздражение и неприязнь. Чуть позже он стал вызывать те же чувства из-за своего энуреза. Почему так происходило? Человеку жизненно необходимо осознавать, что он существует в глазах других людей, играть свою роль в семье или в любой другой группе. Страшнее всего быть непринятым коллективом, осмеянным и исторгнутым из общества. Не зря вместо смертной казни в большинстве примитивных обществ практиковалось изгнание из племени. Такого наказания боялись больше смерти. Впрочем, есть кое-что похуже отверженности – не быть вовсе. Если тебя ругают, значит, замечают. Именно поэтому многие дети, не получив похвалы, начинают капризничать, рушить все вокруг, совершать неблаговидные поступки, делать все возможное, чтобы заявить о себе. Сергей знал только гнев и брезгливость, но чтобы вызвать их, ему всякий раз нужно было сталкиваться со своим главным страхом. Головкин добивался внимания только посредством собственного унижения, и впоследствии, когда окружающие проявляли к нему интерес, он вспоминал об этом унижении. И все же пока он оставался человеком и не хотел становиться невидимкой.
В начале 1960-х в Левобережном районе предпочитали не вспоминать о том, что еще недавно это место считалось глухой деревней. Один за другим здесь возводились белые блочные дома с абсолютно одинаковыми фасадами. Несколько магазинов, напоминавших сельпо, закрыли, и вместо них появились универсамы и универмаги. Открылось метро, построили кинотеатр «Нева», облагородили несколько стихийно образовавшихся парков, отреставрировали старинные усадьбы. В пятиэтажках обычно жили сотрудники близлежащих заводов и фабрик, а вот в новых, девятиэтажных домах давали квартиры научной интеллигенции, поэтому очень скоро район превратился в своего рода наукоград: интеллектуальный островок в черте города.
Сережа Головкин стал учеником школы № 167 имени маршала Говорова. Первого сентября 1967 года мальчик в новой школьной форме и с большим букетом гладиолусов в руках вошел в класс. Вслед за другими учениками он положил цветы на стол учительницы и выбрал место за партой. Последовал классный час, а затем три первых урока. На переменах дети с шумом носились по классу и школьным коридорам, которые учительница называла «рекреациями». Сережа оставался сидеть на своем месте. Никто из знакомых по детскому саду к нему так и не подошел, а сам он боялся к кому-то приблизиться. К концу второго урока ему нестерпимо захотелось в туалет, но он боялся поднять руку и отпроситься. Собственно, такой вариант ему даже не приходил в голову. У него не было ни малейшего понятия, где в школе расположен туалет. Как же он туда пойдет? Покидать класс во время урока строго запрещено. Никто еще не осмеливался выйти посредине занятия. Сережа приготовился к позору, о котором без конца твердили родители. Ему представилось, как отец с утроенным энтузиазмом начнет обливать его ледяной водой, а мать теперь всегда будет смотреть тем взглядом бесконечного разочарования и усталости, которым она обычно одаривала его, когда он делал что-то не так. Еще утром он был полон решимости ни за что не допустить этого, но сейчас его решимость куда-то подевалась.
Учительница объясняла новую тему, когда Сережа украдкой засунул руку в карман форменных брюк и зажал свой пенис так, будто собрался его оторвать. Неожиданно стало легче. В такой позе он смог досидеть до перемены, а потом даже успел в туалет. Трагедии не произошло, но теперь мальчик был уверен, что все видели, чем он занимался. К концу учебного дня эта мысль стала постепенно сводить его с ума. Когда прозвенел звонок с последнего урока, Сергей пулей вылетел из класса и побежал домой. Он не учел одного: на следующий день ему нужно было снова идти в школу.
Мне становилось легче, когда я держал его под контролем, но начинало казаться, что все это видят, чувствуют. Страшно было представить, что вызовут родителей в школу с одеждой. Этот способ облегчал мою жизнь в школе, и я не мог от него отказаться.
Из показаний Сергея Головкина
– Как дела в школе? – вполне добродушно поинтересовался отец, когда Сергей вернулся домой. – Успел опозориться или утерпел?
– Утерпел, – коротко ответил сын с гордостью и стыдом одновременно.
– А оценки какие получил? – тем же тоном, но безо всякого видимого интереса спросил Александр, перевернув страницу толстого журнала, лежавшего на кухонном столе.
– Нам не ставили оценки, – оторопел Сережа.
– Значит, двойка. Сейчас детей жалеют, поначалу двойки не ставят, чтобы не расстраивались.
– Нет, правда не ставили, – растерянно возразил мальчик.
– Покажи тетрадки, – потребовал отец, оторвавшись наконец от чтения.
Сережа принес из прихожей черный ранец первоклассника и водрузил его на стол. Отец наугад достал одну из тонких зеленых тетрадей и принялся ее листать. На первой же странице обнаружилась косая черта с точкой и несколько подчеркнутых букв.
– Я же говорил. – Александр удовлетворенно откинулся на спинку стула. Мужчина посмотрел на ребенка, который с искренним изумлением разглядывал исчерканные страницы и, казалось, даже не помнил, как все это писал и когда кто-то успел что-то проверить. Отец презрительно скривился, схватил сына за шею и стал тыкать лицом в раскрытую тетрадь.
– Кто это сделал? Я тебя спрашиваю, кто это сделал?! – шипел он. – Двоек, говоришь, не получал? Да что ты еще, кроме двоек, можешь принести?
– Нет же…
– Что «нет же»?
– Оценки нет, – захныкал Сережа.
– Потому что тебя пожалели. Ты так жалок, что тебе даже оценки не ставят.
– Оценки нет, – бессмысленно повторял мальчик, понимая, что сейчас трагедия все-таки произойдет и на школьных брюках появится мокрое пятно.
Отец еще раз ткнул его лицом в тетрадку и отпустил, брезгливо глядя на размазанные кляксы, появившиеся на бумаге, и на следы черточек и галочек на детском лице.
– Получишь двойку – ты нам с матерью больше не сын. Посмотрим, сколько тебя там жалеть будут, – процедил Головкин-старший, вновь открывая толстый журнал, посвященный достижениям науки и техники.
Сережа усвоил урок и ни разу не принес домой плохой оценки. Впрочем, он подозревал, что дело было в жалости учительницы, которая всегда как-то чересчур по-доброму относилась к нему, слишком участливо выспрашивала о том, как у него дела и приготовил ли он домашнее задание.
За Головкиным закрепилось место за третьей партой в центральном ряду. Никому не нравилось здесь сидеть, так как учительница имела привычку именно возле нее рассказывать новую тему. Пересаживаться без разрешения учителя было нельзя – незачем приятелям сидеть рядом и без конца шушукаться на уроках. Иногда расшалившихся школьников разводили по разным частям класса, и тогда, случалось, у Сережи появлялся сосед по парте. Однако Головкин, все это время мечтавший о том, как будет сидеть рядом с кем-то, чувствовал панический страх, который сжимал горло, едва к нему кто-то подсаживался. Учительница сразу поняла, что мальчик плохо переносит повышенное внимание, поэтому старалась не вызывать его лишний раз к доске. Все письменные задания Сережа выполнял с легкостью, редко получая за них оценку ниже пятерки.
По утрам отец продолжал обливать его холодной водой, хотя это случалось уже не каждый день. Благополучно отсидев положенное количество уроков, Головкин вместе с большинством одноклассников бежал в музыкальную школу, чтобы постигать основы сольфеджио и вокала. Никаких особенных способностей к музыке у него не наблюдалось, но и хуже других он не был. Окончить музыкальную школу считалось своего рода хорошим тоном, признаком интеллигентности. Все ребята, конечно, жаждали освоить гитару, чтобы по вечерам во дворе блистать своими навыками. Но обычно их отправляли либо в класс пианино, либо в класс флейты. Особенно талантливые обучались игре на скрипке, а те, кого природа не наградила музыкальным слухом, – на гитаре, ударных или балалайке.
Очень скоро большинство мальчишек поняли, что посещать музыкальную школу вовсе не обязательно, и стали пропускать занятия. Конечно, играть на гитаре хотелось всем, но часами сносить крики учителя по сольфеджио или терпеть удары линейкой по пальцам на занятиях по специальности было не очень весело. Гораздо интереснее провести время во дворе – гонять мяч или общаться с компанией, вечно торчащей возле гаражей.
Сережа посещал все занятия, поэтому, несмотря на весьма скромные способности, обычно имел неплохие оценки. Проблема заключалась в том, что перейти из класса в класс в музыкальной школе можно было только одним способом – выступив на показательном концерте-экзамене. Участие было обязательным для всех учеников. Школьники классом постарше исполняли более сложные произведения, а начинающие готовили простенькие музыкальные пьесы или народные песни. В конце первого года обучения Головкин должен был принять участие в таком концерте. Он знал свою незамысловатую пьесу досконально, несколько месяцев подряд репетировал и мог даже во сне исполнить ее безупречно, но в день концерта ему неожиданно стало плохо.
Сережа все же отправился на концерт. В школе все стояли на ушах. Девочки впервые пришли не в форменной одежде, а в бархатных платьях. Естественно, тут же начали отлетать ленточки и пуговицы. Кто-то убегал рыдать в туалет, кого-то учителя отправляли переодеваться из-за слишком яркого наряда или недостаточно торжественного вида (обычно это относилось к мальчикам, которые явились в школьной форме с ободранными локтями, засаленными и перепачканными в чернилах манжетами). В суматохе никто не замечал Головкина, который вплоть до своего выхода сидел на приставном стуле в зрительном зале. По мере того как приближалась его очередь отправиться на сцену, он бледнел и зеленел, из-за чего у него под глазами все отчетливее проступали темные круги.
– Сергей Головкин. Первый класс. Флейта. Музыкальная пьеса… – произнесла учительница в темно-бордовом платье. Договорить она не успела. Сережа почувствовал подступившую к горлу тошноту, сорвался с места и выскочил из зала. Женщина запнулась, извинилась перед зрителями и начала объявлять следующего ученика. Мальчик опорожнил желудок в коридоре, заглянул украдкой в актовый зал, понял, что его имя просто пропустили, и направился к выходу. Он пока не знал, что скажет матери, но твердо решил ни при каких обстоятельствах не возвращаться в музыкальную школу.
Я не любил ходить на занятия. Способностей не было, а учителя требовали очень много и, если ты не выполнял, обязательно били линейкой по рукам и губам. Стал прогуливать и гулять много, а все вокруг курили, и я тоже захотел попробовать. Мне понравилось, это стало помогать в общении, давало разрядку.
Из показаний Сергея Головкина
Летом все одноклассники разъехались по пионерским лагерям и дачам, а Головкин остался в Москве и все каникулы бессмысленно слонялся по улицам Левобережного района. Однажды он вышел из дому раньше обычного. Стулья возле рядов зеленых гаражей пустовали. Обычно здесь заседали счастливые автовладельцы и их приятели. Здесь они чинили машины и бытовую технику, обсуждали новости и, конечно, выпивали. Местные мальчишки обожали крутиться поблизости в надежде, что их примут в компанию взрослых. Иногда такое действительно случалось. Какой-нибудь добродушный дедок подзывал пацанов к себе, чтобы те подержали инструмент, пока он в очередной раз пытался реанимировать свой «ВАЗ-2101». Сережа подошел к пустующим стульям и стал с интересом разглядывать табуретку с привинченной к ней доской, которая использовалась в качестве стола. Тут же, возле одного из гаражей, громоздилась ломаная мебель и груда разного хлама. Повсюду валялись бычки от сигарет. Вероятно, вчера мужики засиделись допоздна, выпили лишнего и скурили пару пачек. Под ногами попадались как окурки дешевых папирос, так и недокуренные сигареты какой-то зарубежной марки. Мальчик принялся их собирать. Когда набралось штук двадцать, он направился за гаражи. Там, на небольшом островке, окруженном деревьями, в учебное время, прогуливая занятия, любили околачиваться школьники постарше; младшие курили свои первые сигареты и пробовали алкоголь. Сейчас это место пустовало. Сережа достал из кармана спички, купленные в соседнем универмаге, и попробовал зажечь сигарету. Первая затяжка заставила его закашляться, но он с упорством продолжал «тренироваться», представляя, как всех поразит, когда начнется учебный год. Никто из одноклассников еще не умел курить, все смеялись над приятелями, рискнувшими потянуть бычок и заходившимися в кашле. Если научиться курить по-взрослому, то есть шанс произвести фурор в классе. Все будут восхищенно смотреть на него, спрашивать закурить. Нужно только раздобыть денег на пачку сигарет…
Очень скоро Головкин всерьез пристрастился к табаку, сохранив эту привычку до конца жизни. Иногда казалось, что курить для него важнее, чем дышать, – так много сигарет уходило за день. В те годы этим увлекались абсолютно все. Сформировалась целая культура. Можно курить и общаться, тем самым чем-то себя занять. Если не знаешь, что делать, – затянись сигаретой. Никто не восхитился его летним достижением, но одноклассники, которые уже пристрастились к никотину, приняли Сергея за своего. Он стал частью коллектива. Тонкая, вьющаяся струйка табачного дыма, кажется, связала его с другими людьми.
Когда Головкин учился в четвертом классе, родители вдруг стали часто запираться на кухне и что-то вполголоса обсуждать. По вечерам мальчик силился расслышать, о чем они беседуют, но до него долетали только обрывки фраз:
– …Он может нас возненавидеть. Как, думаешь, он это воспримет? – говорила мать.
– Прекрати глупости болтать, – раздражался отец.
В какой-то момент Сереже надоедало прислушиваться, и он засыпал, а на задворках сознания рождались страшные, тревожные образы. Память услужливо подбрасывала воспоминания о том, как отец обещал отдать его в детский дом или интернат. «Как он это воспримет?» – доносился испуганный голос матери.
Шли месяцы, и Сережа стал замечать, что мать полнеет. Взрослый человек сразу бы понял, что женщина беременна, но в их доме, равно как и в большинстве советских семей, не было принято говорить о деторождении. Если быть совсем точными, то у Головкиных никакие вопросы особо не обсуждались, тем более с ребенком. Лариса никогда не разговаривала с сыном, только просила или приказывала. Сама мысль о том, что можно рассказать сказку или просто поболтать о пустяках, казалась чем-то нереальным. Ребенок – существо неразумное, общаться с ним как со взрослым – это все равно что толковать с собакой, надеясь получить ответ. Какие-то сложные или неудобные темы вообще не поднимались. Если вдруг у мальчика возникал неудобный вопрос, его обычно просто отправляли в детскую.
За несколько недель до предполагаемой даты родов гинеколог настоятельно порекомендовал Ларисе лечь на сохранение, так что Александр с сыном почти на целый месяц оставались предоставленными сами себе. Этот факт тревожил обоих.
В день рождения дочери Головкин-старший пригласил к себе приятелей. Начавшись как пирушка по случаю пополнения в семействе, посиделки постепенно превратились в запой с короткими перерывами на работу. Сергей прилежно ходил в школу, а потом старался допоздна болтаться где-нибудь во дворах. По большому счету он надеялся, что Александр забудет о его существовании. Так, впрочем, и происходило – до тех пор, пока кто-то из собутыльников не напоминал отцу о мальчике, и тогда устраивались показательные проверки дневника с непременным тыканьем сына носом в исписанные листы.
Лариса вернулась с новорожденной девочкой, завернутой в розовый конверт. Дома ее встретил затравленный и давно не мывшийся Сергей в насквозь пропахшей сигаретами школьной форме. Женщина решила, что этот запах прицепился к нему из-за приятелей мужа, которые курили одну папиросу за другой, не выходя их кухни и не открывая окон. Однако чуть позже она стала находить у сына пустые пачки из-под сигарет в ранце и карманах куртки. Кто из мальчишек в десять лет тогда не баловался сигаретами? В этом возрасте не начинали курить в полную силу, обычно все ограничивалось бычками, собранными во дворе. Откуда у ребенка деньги на сигареты?
Несколько раз Лариса устраивала сыну выволочки за курение, но это никогда не давало должного результата. Сергей обещал бросить, уходил прогуляться и возвращался в пропахшей дешевыми папиросами одежде.
Женщине оставалось только смириться. В конце концов, не такой уж это страшный грех. Ларисе было чем заняться. Теперь у нее появилась долгожданная дочь, которой она намеревалась посвятить свою жизнь. В девочке она видела себя, наконец действительно решив стать матерью. Когда роженице впервые принесли на кормление крошечную девочку, весившую три килограмма, ее глаза заблестели от слез. Лариса намеревалась воспитывать маленькую Наташу совсем не так, как растили ее саму в деревне. Ей вдруг захотелось, чтобы дочь никогда не услышала ни от кого слов о том, что единственная цель в жизни девушки – это удачный брак. С сыном все обстояло иначе. В мальчике женщина неизменно видела мужа, которого никогда не любила. Он не стал желанным или, наоборот, случайным ребенком – его завели просто потому, что так было нужно и положено.
Сережа, казалось, вовсе не заметил появления маленькой Наташи. Несколько раз он подходил к матери, чтобы взглянуть на сестру, но в этот момент девочке требовалось поменять пеленки, а в присутствии мальчика Лариса не хотела этого делать. Она всякий раз старалась выпроводить сына из комнаты. После пары таких попыток Сергей понял: мать не желает, чтобы он лишний раз общался с малышкой, – и отныне старался обходить ее стороной.
Он не собирался ревновать сестру к родителям, не пытался задушить ее ночью или «случайно» уронить, когда вынимал из коляски после прогулки. Неизвестно, откуда у Ларисы появились такие мысли, но она была уверена, что сын попытается убить девочку. Сергея же больше волновали его собственная жизнь и личные проблемы. Он переживал из-за прыщей на лице, отсутствия друзей и хоть какого-то уважения одноклассников. О появлении сестры он думал в последнюю очередь. Это событие было из разряда тех, что видишь на киноэкране.
У нас были хорошие отношения. Она сильно младше меня, поэтому мы никогда особенно не общались, но отношения всегда были ровными и спокойными. Родители не требовали, чтобы я проводил с ней время, я и не проводил, но, если что-то было нужно, я делал.
Из показаний Сергея Головкина
Лариса же была уверена, что с сыном вот-вот произойдет что-то ужасное, намного худшее, чем пара выкуренных папирос. И вскоре она дождалась. За пару недель до получки мужа женщина в очередной раз собралась заложить в ломбард любимое кольцо, чтобы продержаться до зарплаты, но не смогла его найти. Она битый час истерично металась по квартире, то и дело заглядывая в комнату сына. Сережа сидел за столом и прилежно выполнял домашнее задание по математике. Всякий раз врываясь в детскую, женщина замечала там какие-то новые вещи, о покупке которых не помнила. Фигурка лошади, новая книжка и прочие мелочи – на все это она никогда не дала бы сыну денег. В конце концов Лариса сопоставила одно с другим и поняла, кто взял украшение.
Словно фурия, она влетела в комнату, вцепилась в плечи сына и начала его трясти, обвиняя в краже и выкрикивая оскорбления.
– Мать обокрал?! Мать? Что мы теперь есть будем? На что ты потратил деньги? На что, я тебя спрашиваю?
Сын пытался защищаться и отрицал свою вину, но все было тщетно. Лариса, уставшая от забот о новорожденной дочери, от безденежья и раздражения на мужа, выплеснула весь накопившийся негатив на сына. Впервые в жизни. Сергей мог ожидать чего-то подобного от отца, но не от матери, не от матери, не от…
Мальчик старался прикрыть голову от ударов, поэтому Лариса не сразу заметила, что он бьется в конвульсиях и не реагирует на внешние раздражители. По инерции женщина отвесила сыну очередной подзатыльник, но, уже отводя руку, ужаснулась. По телу ребенка прокатывалась резкая дрожь, его взгляд застыл, а руки так и остались согнутыми над головой, будто в игре «Море волнуется раз», когда прозвучала команда «замри». Мать попыталась опустить скованные судорогой руки сына, но те не сгибались. Казалось, все мышцы в теле мальчика решили разом напрячься и замереть навеки.
Спустя минут двадцать Сергея перестало колотить, но ступор так и не прошел. Он продолжал сидеть на стуле с поднятыми вверх и согнутыми в локтях руками, а его глаза казались чудовищно пустыми. Ларису саму парализовало от испуга. Она подумала было, что он притворяется, но прошло два часа, а мальчик так и не пошевелился. Женщина заглянула в остекленевшие глаза сына и вдруг отчетливо осознала, что он способен застыть так навсегда.
Несколько часов он пребывал в этом жутком состоянии, которое Эйген Блейлер и Эмиль Крепелин[3] назвали кататоническим ступором. Мать напала на сына столь внезапно, что его организм воспринял это как сигнал к немедленному действию и… активизировал абсолютно все мышцы. Каждую клетку тела свела судорога, а мозг предпочел скрыть от мальчика реальность, которую счел слишком страшной для восприятия. Сознание ребенка оказалось в ловушке собственных мыслей. На несколько часов он остался один на один со своими страхами, не имея ни малейшего шанса выбраться из этого капкана, раз за разом переживая самые мрачные кошмары. Моментально в мозгу Сергея материализовались все потаенные фантазии, причем каждая следующая оказывалась ужаснее предыдущей.
Вы бы хотели очутиться в комнате, где мгновенно исполняются желания? При одном только условии: реализуются любые ваши желания. Притом все. Вам никогда не приходилось в порыве злости пожелать смерти своим близким? Ни разу? А чтобы квартира сгорела дотла? Или чтобы ваши дети никогда не рождались? В бессмертном произведении Стругацких такая комната превращалась в самую страшную пыточную камеру. Похожее изображение ада Оруэлл приводит в своем романе «1984», описывая комнату 101. Нет большего проклятия, чем остаться один на один с самим собой, в ловушке из собственных фантазий, переплетенных со страхами.
В классическом варианте кататонический ступор может длиться вплоть до нескольких дней. Больной способен замереть где угодно и в самой неудобной позе. Даже очень сильный человек вряд ли сможет изменить позу впавшего в оцепенение – опустить поднятые руки или ноги. Несчастному скорее сломают его кости, чем разогнут мышцы. Если же замершего уложить на кровать, то он будет лежать в той позе, в какой стоял, то есть его голова останется на весу, в нескольких сантиметрах от матраса, – так называемый синдром воздушной подушки. Если здоровый человек попробует проделать этот трюк, то уже через пару минут у него начнет болеть шея. По некоторым данным, это состояние может возникать при эпилепсии и черепно-мозговых травмах, но самыми вероятными причинами ступора являются шизофрения и шизоидное (шизотипическое) расстройство личности.
Лариса уже была близка к истерике, когда вернулся супруг. Узнав, что случилось, мужчина тяжело опустился на стул и сообщил, что это он отнес украшение в ломбард неделю назад.
– Поэтому все деньги должны быть у кого-то одного, тебе просто ничего нельзя доверить. Ты могла убить сына из-за своих побрякушек, – невозмутимо произнес мужчина, разглаживая скатерть на столе.
Только к середине ночи Сергей очнулся. Сначала начали дергаться веки, потом постепенно стала возвращаться мимика. Мальчик вдруг опустил руки и стал озираться по сторонам. Тело болело так, будто он только что пробежал марафон, а потом отжался сотню раз.
– Я не брал твоего кольца, – тихо и безо всяких эмоций сказал он, увидев мать.
Лариса кивнула и отправилась к себе в комнату. Она не нашла, что сказать сыну.