Недавно, уже после смерти отца, в одной из передач мама делилась своими воспоминаниями о папе, о совместно прожитой жизни. Через некоторое время на адрес Театра сатиры пришло письмо из Читы на имя Н. Ю. Каратаевой. Одна из маминых военных подруг Валя Черкашина писала:
Здравствуйте, дорогая Надежда Юрьевна!
Пишет Вам Черкашина Валентина, медсестра санпоезда № 74. Я посмотрела телепередачу, где Вы вспоминаете о своем муже, замечательном актере Анатолии Папанове. Я хочу Вас спросить: уж не та ли Вы Наденька Каратаева, с которой мы весь 1942 год ездили в санпоезде и очень дружили? Если это Вы, то откликнитесь!
Далее шел адрес. Мама написала ответное письмо, завязалась переписка. А один раз мама получила от Валентины посылку с домашними соленьями, вареньем и медом.
В конце 1942 года санитарный поезд № 74 прибыл в небольшой подмосковный городок на расформирование. Всю обслуживающую команду распределяли по другим поездам. Так как состав стоял недалеко от Москвы, медсестра Надя Каратаева выпросила у комиссара поезда разрешение съездить домой. Получив отпускную справку на три дня, мама приехала в родной город, на Саввинскую набережную. Практически все жильцы большой коммуналки были в эвакуации. Не уехала только семья маминой подруги Люси Зайцевой да еще несколько человек. С удивлением мама узнала, что в их комнате живет какой-то мужчина, но в этот момент его не было дома. Дождавшись неожиданного квартиранта, мама объяснила, что комната принадлежит их семье. Мужчина рассказал, что ЖЭК дал ему это жилье временно. Потом он собрал вещи и ушел. А мама решила зайти в ГИТИС. Там она встретила преподавателя Иосифа Моисеевича Раевского. Тот вспомнил студентку-первокурсницу Каратаеву, а мама в свою очередь рассказала ему свою незамысловатую историю. Раевский сообщил, что институт возвращается из эвакуации, и посоветовал маме возобновить учебу. Вернувшись к месту службы, она объяснила все это комиссару поезда. Ей хотелось учиться дальше.
Комиссар дал свое согласие, и медсестра санитарного поезда Надежда Каратаева подала рапорт об увольнении из армии. Было написано письмо матери в Новосибирск о том, что дочь остается в Москве. Но сама Мария Васильевна вернулась домой только через год. И весь этот год моя мама жила одна и училась. Впрочем, одинокой ее жизнь назвать было нельзя. Семья Зайцевых приняла ее как родную. Дом не отапливался, а у Зайцевых было тепло: в комнате стояла ценнейшая для военного времени вещь – печка-буржуйка. Было тесновато, поэтому подруги спали вместе на одной кровати. Наверное, у Люси уже была начальная стадия туберкулеза, но пока об этом никто не знал. И судьба оказалась благосклонна к Наде Каратаевой: она не заразилась этой страшной болезнью.
А в ГИТИСе с января 1943 года на первом курсе возобновились занятия. Только курс теперь вели артист МХАТа Василий Александрович Орлов и его жена Мария Николаевна. А на второй курс, на который был дополнительный набор, пришел долговязый, не очень красивый студент. На фронте он был ранен в ногу, поэтому хромал и ходил с палочкой. Звали его Анатолий Папанов. Он был москвичом и жил с матерью на Усачевке. Отец же и сестры находились в эвакуации.
Надя Каратаева поначалу даже не обратила внимания на долговязого студента Папанова. Ведь за ней ухаживал племянник самого Климента Ефремовича Ворошилова Николай. Ничто не предвещало большой любви, только сначала Каратаева и Папанов вместе ездили в институт на трамвае, потому что жили недалеко друг от друга. Потом оказалось, что они даже учились какое-то время в одной школе. А потом, как любит говорить моя мама, «ездили, ездили и доездились!» Студент Папанов стал ухаживать за студенткой Каратаевой. Был забыт племянник Ворошилова, и чувство первой влюбленности переросло в настоящую любовь. Сначала моя бабушка Мария Васильевна не знала, что дочка встречается с однокурсником. Потом Анатолий стал провожать подругу, и, если было очень холодно, они подолгу стояли в подъезде. Бабушка несколько раз приглашала «кавалера» зайти, но тот стеснялся.
Как я уже писала, Папанов жил со своими родителями в маленькой комнатке коммунальной квартиры. Сестра его Нина была еще в эвакуации, где вышла замуж за военного и родила сына Валерия. Семья была довольно бедная. И вот в мае 1945 года моя мама объявила своим родителям, что выходит замуж за однокурсника Анатолия Папанова. Бабушка, которая к тому времени уже познакомилась с женихом, сказала: «Дочка, подумай! Так-то он парень ничего, но уж больно некрасивый!» Свадьба состоялась 20 мая 1945 года. По талонам достали водку, на рынке купили картошку, капусту, тушенку. В общем на свадебном столе были типичные продукты военного времени. Пришли соседи по квартире на Саввинской набережной, Толины родители (Елена Болеславовна и Дмитрий Филиппович Папановы), двоюродная сестра моей бабушки Мария Ковригина с мужем Женей. Во время праздника погас свет. Зажгли свечи. А когда электричество снова включили, то оказалось, что у гостей от свечной копоти носы черные. Все долго смеялись.
Молодые стали жить в этой квартире. Моя бабушка дала молодому зятю кое-какое белье и одежду, ведь дедушка был военный, и мамина семья не нуждалась. В июне 1945 года четвертый курс актерского факультета сдал государственные экзамены и получил дипломы об окончании института. Большая часть курса уехала в литовский город Клайпеду и основала там Русский драматический театр. Уехали и мои родители.
Заведующий труппой Московского Художественного театра Евгений Васильевич Калужский сообщил Папанову решение руководства театра: взять выпускника театрального института в труппу и предложить сразу главную роль в «Дядюшкином сне» Достоевского. Малый театр тоже приглашал, но не на главную роль, а сначала в массовку. И Николай Михайлович Горчаков, в то время художественный руководитель Театра сатиры, позвал его на пробу. От всех трех предложений Папанов отказался. Он решил ехать в Клайпеду со своими однокурсниками и любимой молодой женой.
Клайпеда – бывший немецкий город Мемель. Находится на берегу Балтийского моря. После Великой Отечественной войны этот город стал входить в состав Литовской ССР. До войны Клайпеда была крупным портом, но оказалась разрушена фашистами при отступлении. Надо было восстанавливать город, в том числе налаживать культурную жизнь. С этой целью был организован театр, где должны были работать две труппы: русская и литовская. Основной костяк русской труппы и составили выпускники актерского факультета ГИТИСа, закончившие его в 1947 году.
В литовском городе Клайпеда появились афиши, напечатанные на серой послевоенной бумаге, которые сообщали:
1947 год
ОТКРЫТИЕ КЛАЙПЕДСКОГО РУССКОГО ДРАМАТИЧЕСКОГО ТЕАТРА
К. СИМОНОВ «РУССКИЙ ВОПРОС»
Б. ЛАВРЕНЕВ «ЗА ТЕХ, КТО В МОРЕ»
А. ФАДЕЕВ «МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ»
Новый театр открывался в городе, разрушенном почти до основания. Здание городского театра на улице Театральной, 2, к счастью, уцелело. В нем полным ходом шли реставрационные работы.
12 марта 1947 года в газете «Советская Литва» была напечатана статья, в которой говорилось, что в Москве заканчивается формирование труппы Клайпедского русского драматического театра. Основной костяк труппы этого театра будут составлять выпускники Государственного института театрального искусства им. А. В. Луначарского. Выпускниками был курс Орловых, на котором и учились мои родители, ставшие к тому времени мужем и женой. Было решено ехать в Клайпеду с готовым репертуаром, чтобы сразу начать театральный сезон.
Бывший выпускник ГИТИСа режиссер Борис Ниренбург, который во время войны руководил одним из фронтовых театров, был назначен художественным руководителем. Моим родителем предстояло расставание с родными, с домом и отъезд в неизвестный, чужой город.
Как я уже говорила, отец мог бы остаться в Москве. В Московском Художественном театре в перспективе были роли князя в «Дядюшкином сне» Достоевского, Каренина в «Анне Карениной» Толстого. А в Малый он целый месяц ходил на репетиции к режиссеру Алексею Денисовичу Дикому, ставившему в том сезоне «Ревизора».
Отцу очень хотелось сразу начать творческую жизнь, работу с прославленными мастерами сцены, да еще в таких знаменитых театрах. Но как же можно было бросить однокурсников и отказаться от заманчивой идеи создания своего, молодого, нового театра! И как можно бросить жену, сокурсницу, красавицу Наденьку Каратаеву, с которой они прожили к тому времени уже два года!
Разрушенная Клайпеда потрясла приехавших артистов. Родословная города начиналась в XIII веке. Но во время войны красивый старинный город был практически начисто разрушен фашистами. Здания, которые уцелели, свидетельствовали о почтенном возрасте Клайпеды. В одном из интервью газете «Советская Клайпеда» папа вспоминал: «Трудно было представить, что в этом разбитом, сожженном городе теплится жизнь. На другой день после приезда москвичи вместе с тысячами людей работали на субботнике по расчистке главной площади от развалин. А вечером был дан первый концерт. Побывал я во многих городах, но всегда с особой нежностью вспоминаю город, где все для меня было впервые. Первые победы и неудачи, первые цветы…».
В 47-м восстановление города шло усиленными темпами. Молодые артисты включились в эту работу с энтузиазмом. Они расчищали улицы от развалин, сажали деревья, цветы. Но главным для них все-таки было творчество.
Фашисты хозяйничали в Клайпеде с 1939 года. Гитлер выступал с балкона городского театра, хвастал, что для взятия города понадобилась всего одна пожарная команда. Немцы придерживались политики жестокой ассимиляции. Вытаптывалось все живое, благородное, человеческое. Нужно было восстанавливать не только дома, но и человеческие души. Эта задача и встала в первую очередь перед артистами из Москвы.
14 октября 1947 года газета «Правда» сообщила, что 5 октября в Клайпеде открылся Русский драматический театр. Очень скоро состоялась премьера «Молодой гвардии» по роману Александра Фадеева, где Анатолий Папанов сыграл роль Сергея Тюленина. Портрет этого героя, созданный автором, удивительно совпадал с обликом отца в юности: «У паренька были чуть курчавые, должно быть, жесткие волосы, сильная грубоватая складка губ, тонких, немного выдававшихся вперед. Казалось, под губами немного припухло». Они были похожи не только внешне, но и внутренне. Они были ровесниками. Смотрели одни и те же фильмы, бредили небом и самолетами, ненавидели фашистов и встретили их с оружием в руках. Отец, который побывал на фронте, не мог не принести в эту роль свое, биографическое. И он сразу полюбился зрителям. Недаром отзывы были такие: «Больше всех нам понравился Сережка (артист Папанов), от которого мы все в восхищении… Он показывает пример настоящей дружбы, он отчаян, смел, честен, открыт, беспощаден». 30 ноября 1947 года в газете «Советская Клайпеда» появилась статья, в которой хвалили спектакль: «Особенно удачно исполнение роли Сергея Тюленина молодым актером А. Папановым. Неиссякаемая энергия, инициатива, непосредственность в выражении чувств, страстность, порывистость отличают его. Зритель с первых же минут горячо симпатизирует Тюленину – Папанову».
Вспоминает Борис Эдуардович Ниренбург, режиссер-постановщик спектакля «Молодая гвардия»: «Все зарождалось, шло изнутри, выплескивалось с невероятным темпераментом и самобытностью. Уже тогда у этого начинающего актера было твердое собственное видение, собственная точка зрения, с которой его никто и ничто не могло сбить».
Моя мама вспоминает такой случай. Однажды папа шел по городу с театральным режиссером Верой Михайловной Третьяковой. Навстречу бежал мальчишка в задрипанной кепке. Отец так и замер. Ведь в романе Фадеева часто упоминается задиристая кепка Сережки Тюленина, лихо сбитая на затылок. Так вот она, долгожданная деталь, которая завершит внешний облик его героя!
– Мальчик, отдай мне кепку, я тебе новую куплю.
Парнишка ничего не понимал. Зашли в магазин, купили новую кепку. Мальчишка был вне себя от радости и только повторял: «А сколько я должен? Ведь надо заплатить!» И такой вроде бы небольшой штрих, эта старенькая кепочка очень помогала отцу поймать образ роли.
Кроме Сергея Тюленина в Клайпедском театре папа сыграл еще несколько ролей, одна из них – Леонид Борисович в пьесе «Машенька» Афиногенова. С этой ролью связан один смешной случай. Однажды папа ошибся и пришел играть спектакль вместе с исполнителем из второго состава. Они оделись, загримировались, каждый в своей гримерной, и вышли на сцену, правда, из разных кулис. Когда увидели друг друга, очень удивились этой встрече, но не растерялись. Спросив как можно спокойнее, где Машенька, Папанов быстро скрылся, предоставив напарнику играть дальше.
Театр – театром, но была еще жизнь вне сцены. Моя мама, которая тоже была в Клайпеде, вспоминает: «Первое время мы жили в гостинице, а потом городские власти отдали театру красивый старинный трехэтажный дом, где нам с Толей выделили большую комнату. Комната была с большими окнами, с высокими потолками, на которых красовалась лепнина. Она находилась на втором этаже. Эту комнату мы с ним отремонтировали. Купили на рынке обои, краску – в общем все, что нужно для ремонта. Так же на рынке обзавелись мебелью. Она была самой простой: две кровати, стол, стулья, диванчик и небольшой письменный стол. В Клайпеде в это время был огромный рынок, на котором продавалось, в основном, все немецкое, оставленное оккупантами после ухода из города.
Работали в театре много, а в единственный свой выходной старались уехать отдохнуть на природу. Клайпеда – портовый город, он стоит на море. Места там очень красивые. Море мелкое, течение, дюны, а за дюнами сосновый лес. Но нас предупреждали, чтобы в лес далеко мы не ходили, потому что там, еще с военных времен, остались бандиты, которые называли себя «братьями». Это были люди, ненавидевшие советскую власть. Они жили в землянках и были очень опасны. Бывали случаи, когда они нападали, грабили. Этого мы побаивались, хотя милиция боролась с ними довольно эффективно.
С продуктами, как и по всей стране в послевоенное время, было плоховато. Отоваривали карточки, кое-что покупали на рынке. Готовили мы в своей комнате, на электрической плитке. Так как газа в доме не было, кухни не было тоже».
Один из артистов театра подарил моим родителям замечательного щенка эрдельтерьера. Назвали его Денди. Когда летом 1948 года они приехали в отпуск в Москву, привезли его с собой и поселили у бабушки – маминой мамы. Но в Москве остался не только щенок. Остался и папа. Неожиданная встреча на Тверском бульваре с режиссером Андреем Александровичем Гончаровым изменила его планы. «Толя, переходи к нам в театр», – сказал Гончаров. Тогда он работал режиссером Московского Театра сатиры. Папа решил принять предложение, а в Клайпеду мама вернулась одна. Там она проработала еще год. Клайпедский Русский драматический театр просуществовал недолго, но он выполнил свою задачу. Вскоре там появились новые коллективы. А на доске объявлений Московского театра сатиры утром 5 августа 1948 года висел приказ о зачислении артиста Анатолия Папанова в труппу театра. Мама осталась одна в Клайпеде и, конечно, сильно скучала без папы, хотя работы было очень много. Практически весь 1948 год родители жили в разлуке, хотя папа иногда приезжал к маме на праздники. Мама вспоминает, что однажды он даже прилетел на самолете, хотя в те времена этим видом транспорта пользовались не часто. Это было на Новый год. Прилетел он из Москвы в Вильнюс, а оттуда до Клайпеды добирался автобусом. Но, к сожалению, несколько дней пролетели быстро, и снова надо было возвращаться в Москву.
Когда они расставались, то пообещали друг другу писать письма дважды в неделю. Дедушка Дима (папин отец) очень аккуратно сохранил все мамины письма к отцу из Клайпеды. Вот одно из них:
Клайпеда. 5.11.1948 года
Здравствуй, дорогой Толенька!
Вот уже двадцать дней, как ты уехал, а получила от тебя я только одно письмо, хотя пишу тебе пятое. Почему так? Чем объяснить? Может быть, ты болен, тогда напиши, почему скрываешь? Или писать тебе нечего? По-моему, я у тебя обо многом спрашивала. Вообще я обижена таким невниманием. Ну да это уже твое дело, насильно не заставишь писать. Я держу слово и пишу тебе часто и подробно обо всем. Очень скучаю без тебя. Вообще настроение неважное, в особенности, потому что нет денег, а зарплату дадут числа шестого, то есть завтра. Вот уже неделю сижу так, а от этого еще скучнее. Вот вспоминаю, когда мы с тобой вдвоем были в таком положении, так как-то веселее было, ну ничего, завтра обещали дать деньги. А то ведь я, ты знаешь, все мамины деньги раздала – долги, вот и сижу, только ты, пожалуйста, не говори им об этом, я пишу, что живу хорошо, а то они будут волноваться. Ну, хватит об этом. Вчера слушала «Последние известия» по радио и передавали митинг с завода «Каучук», и так это у меня ассоциируется с тобой, что слезы навернулись, а ночью тебя во сне видела, будто ты приехал опять.
Дальше мама пишет, как идут дела в театре, как они будут встречать праздник 7 ноября, и заканчивает свое письмо так:
Мне очень плохо без тебя, и я хочу как можно скорее приехать в Москву. До свидания, родной. Пиши чаще. Твоя Надя.
И уже в следующем письме от 7.11.48 года конфликт как бы разгорается, и мама пишет, что снимает с себя обещание писать письма два раза в неделю и будет отвечать только на полученные. Конечно, они любили друг друга, но по сложившимся обстоятельствам не могли быть вместе, у каждого была на первом месте работа. И, естественно, когда молодые, любящие друг друга люди живут долгое время отдельно, у них возникают разные подозрения, даже не имеющие под собой реальной основы. Через месяц на одно из писем папы мама отвечает так:
7.11.1948 года
Здравствуй, дорогой Толя!
Получила от тебя письмо, которое не только не обрадовало меня, а наоборот, очень огорчило. Но, поразмыслив над ним, я подумала: может быть, ты со своей эгоистической точки зрения и был прав, написав мне такое письмо. Конечно, тебе хорошо, ты работаешь в хорошем московском театре, занимаешь неплохое положение в нем и имеешь интересную работу, чего тебе не хватает для полного благополучия? Жены! И ты прав, предъявляя к ней требования законного супруга. Но если ты бы подошел к этому всему как человек работающий в театре и понимающий, что в нашем деле не работать хотя бы месяц – значит отстать на два, то ты бы понял меня – почему я здесь сижу и почему для меня здесь «намазано медом». А ты, по-моему, пока этого понять не можешь. И мне это очень жаль и как человеку, и как актрисе, и как твоей жене в особенности, так как я склонна думать, что муж жене плохого желать не хочет и не может. Ты все время меня убедительно просишь написать тебе какую-то «правду»! Какую? Разве я тебе все вру, и для меня такое недоверие уже становится не только обидным, но и оскорбительным. Ты все время во всех моих письмах стараешься отыскать плохое, хотя кроме хорошего и правдивого я ничего не пишу. Может быть, этим ты сам хочешь найти оправдание передо мной. Тогда уже я тебя буду просить написать мне «правду». Я просила тебя больше не писать мне об этом недоверии.
Я тебе также писала, что я разговаривала насчет ухода, что меня не отпускают. Со скандалом уйти можно, но ты должен понять, что уйти можно только имея место – куда, хотя бы ориентировочно. Кроме того, уйдя отсюда, я потеряю важную для меня работу. Я, конечно, на это все пойду, только ты подумай об этом хорошенько, если ты хочешь, чтобы я была не только домашней хозяйкой, но и актрисой – ведь я все-таки училась четыре года! Ну вот и все. Наверное, написано обидно для тебя, но ведь ты в своих письмах не щадишь меня.
Отношения в письмах постепенно накалялись, и мама, как разумная женщина, поняла, что надо перебираться к мужу в Москву, хотя и не было конкретного места для работы. Но уволиться для мамы было непросто. Вот выдержка из письма, датированного 25 января 1949 года:
18-го утром пошла разговаривать с директором, ну конечно, он ни в какую не отпускает, говорит, что даже и не заикайтесь, потому что я занята в четырех пьесах из пяти идущих в репертуаре. Я сказала ему, что все равно я здесь работать больше не могу и уйду. Но прежде чем подать заявление, мне нужно сходить к юристу и узнать относительно увольнения все законы. Я пошла к юристу и объяснила ему, что по семейным обстоятельствам я должна уйти из театра, а меня не отпускают. Он сказал, что надо подать заявление, и через две недели вы можете быть свободны. По закону не имеют право задерживать. Я написала заявление, где изложила подробно причину моего ухода и подала его директору. Он сказал, что меня все равно не освободят до конца сезона.
Тогда я попросила написать его на копии заявления, что оно принято такого-то числа (так мне сказал юрист, если директор не освободит, то нужно с этой копией идти к прокурору). Директор очень разозлился и написал мне на копии объяснение, которое было больше, чем заявление, в два раза, исписал его и на обратной странице тоже. Я ему сказала, что к двадцатому февраля все равно уеду, как бы он меня ни задерживал. Мнение прокурора его не интересовало, и он стал угрожать мне, что сообщит в горком комсомола (а если уеду в Москву – то в ЦК комсомола), что подрываю работу театра. Но я все равно уеду, так что к двадцатому февраля ждите меня в Москве совсем, только думаю, что здесь мне придется здорово поскандалить. Ну и черт с ним!
Но все обошлось, так как Русский драматический театр в Клайпеде сняли с денежной дотации, существовать без нее театру было очень сложно, и вскоре его расформировали, актеров рассчитали, и мама весной благополучно вернулась в Москву, в объятия своего любимого мужа. Конечно, если разбираться исходя из маминой актерской индивидуальности, она принесла себя в жертву мужу и семье, работая в Театре сатиры. Ведь в Клайпеде она была одной из ведущих актрис, играя роли молодых героинь. Ее даже приглашал в театр Товстоногов (инициалы). Она, конечно, все понимала и шла на это умышленно, видя, как талантлив муж и как быстро растет его карьера.
На этом клайпедский период жизни молодой семьи актера Папанова закончился.