В начале было детство

Елена Макарова
В начале было детство

Предисловие


Владимир Павлович Эфроимсон прочел рукопись этой книги в 1985 году и написал на нее многостраничную рецензию.

«Я исписываю страницу за страницей, – писал он мне, – и молю Бога, чтобы Вы ничего не вставляли в свою книгу. Она не последняя, пусть все, что годится, войдет в следующую книгу».

Прочтя тот, двадцатилетней давности экземпляр, я решила написать на его материале «следующую» книгу. В нее я перенесла «все, что годится», включая и комментарии Владимира Павловича.

Эфроимсон пережил тюрьмы, лагеря и войну. И при этом он утверждал, что человек – существо изначально нравственное, способность мыслить и способность различать добро и зло записана в его генофонде.

Мне неслыханно повезло с учителем. И поскольку тема «учитель—ученик» – сквозная в книге, то позволю себе рассказать об истории моего знакомства с Эфроимсоном. В 1983 году мы впервые сняли дачу в Каугури (она описана в «Лете на крыше»), потом мы приезжали туда каждое лето. У хозяев часто собирались друзья, с которыми они, осужденные в свое время по 58-й статье, провели в лагерях много лет. Хозяева относились ко мне доверительно и иногда приглашали «выпить за компанию». Как-то один из гостей поднял тост за старого профессора, генетика. «Это был самый потрясающий человек, которого мне довелось встретить в жизни. В лагере. Будь он жив, я упал бы пред ним на колени».

– Может, это Эфроимсон, автор статьи «Родословная альтруизма»?

– Да, да! Так его и звали! Неужто он жив? Он и тогда выглядел стариком.

Вернувшись в Москву, я навела справки. Эфроимсон жив. Ему даже можно позвонить. Я позвонила.

«Погодите, – отозвался мужской голос и пропал в трубке. Через минуту голос явился снова. – Я запасся валерьянкой, можете говорить все что угодно». Я рассказала ему о встрече в Латвии. Эфроимсон вскипел: «За такие слова вашего знакомого следует спустить с лестницы!» И, помолчав, добавил: «Вот что, любезнейшая, приезжайте ко мне прямо сейчас, есть запас чистого белья. Где вы находитесь, откуда звоните?» Видимо, он принял меня за приезжую из Прибалтики, которой негде ночевать.

Эфроимсон встречал меня у метро «Юго-Западная». В сером пальто, высокий, в шляпе – в темноте он был похож на упитанного кондора.

В ту пору его книги о генетике и педагогике, генетике и этике, о биосоциальных факторах повышенной умственной активности – еще не были опубликованы. Пожелтевшие страницы рукописей стопками и россыпью покрывали пол большой комнаты. Со стен свисали ошметки обоев.

Эфроимсон усадил меня в кухне, среди банок, кастрюль, бутылок из-под минеральной воды, кружек и газет, выудил очки из тарелки, полной таблеток, пузырьков и прочей медицины, и, водрузив их на орлиный нос, внимательно на меня посмотрел.

«Будем есть винегрет и пить чай! – указал он на миску с вареными овощами. – Хватайте бутыль с рафинированным маслом, не будем разбазаривать драгоценное время!»

В тот вечер Владимир Павлович засыпал меня вопросами. Кто я, откуда, что делаю, сколько у меня детей, чем занимается муж, что я читаю, что пишу, где работаю, даже снятся ли мне сны и если да, то какие.



Мягкая улыбка Эфроимсона, частые кивки, выражающие согласие и поддержку, свет, исходящий от всей его личности, – привели меня в состояние некоего транса. За «транс» меня бы Владимир Павлович отругал, но других слов не подобрать. Об одном я сокрушалась – столько лет упущено! Почему я не позвонила ему, как только прочла его статью? Владимир Павлович «утешил»:

«Это Вы-то говорите – упущено! Меня вот просто обокрали! Лишили отпущенного мне времени, а науку – открытия, которое мне предстояло совершить! Вместо этого я играл с урками в шахматы и валил деревья! Мне отбили – били и отбили – я не фигуральничаю – память, и теперь я вынужден по сто раз на дню бегать в картотеку! Память убита в подвале Лубянки, в доме, где я, между прочим, родился и вырос!»

В летние месяцы – время нашей разлуки – он присылал мне толстенные письма. Разрозненные заметки были соединены скрепками. Там было все: о причинах возникновения СПИДа, о том, как умело использовал Гитлер «Сагу о Нибелунгах», о Лысенко и его мафии, гигантофобии, синдроме Морриса, ранней оптимизации развития, Гитлере и Сталине, председателе Мао, об убийстве Мирбаха, после которого были сметены с лица земли эсеры.

К письмам прилагались «Рассуждансы» – обрывки мыслей, пришедших «по ходу», которые он записывал на бумажках в четверть тетрадного листа.

«Леночка Григорьевна, никак, ну никак не могу удержаться от того, чтобы не послать Вам парочку документов эпохи, хоть они никакого отношения к делу не имеют. Наиархипреданнейший Эфроимсон».

Его «Рассуждансы» достойны отдельного издания, но все же никак, ну никак не могу удержаться от того, чтобы не привести «Рассуждансы» на тему «Экономь думать!»



«Я абсолютно убежден в том, что 98—99 % потенциальных талантов губят ясли, детские сады, школы с 40-а учениками в классе, и что это вредительство намеренное и целенаправленное. Помните, у Шекспира Юлий Цезарь говорит: “Вот у Кассия мрачный взгляд. Он слишком много думает. Такие люди опасны”. Понятно?

Покойный Крушинский (о нем при встрече – завяжите узелок) экспериментировал на животных. Его основной вывод – думать трудно. И если крысе, вороне, курице поставить задачу трудную, требующую перестройки стереотипа, у нее (крысы) начинаются судороги, полная растерянность, бессмысленные метания.

Считается, что человек с кроманьолы сильно поумнел. Вздор! У него просто обогатился набор стереотипов. А человеку каменного века приходилось держать в голове в полной готовности множество знаний и умений. Мы же выбираем для себя протоптанную дорожку и такую же, протоптанную, для своих детей. По принципу “Экономь думать!”»

Лежа в больнице с подозрением на очередной инфаркт, Владимир Павлович стребовал с меня рукопись книги «В начале было детство». Несколько недель от него не было слышно ни слова, наконец он позвонил: «Вот что, остролицая вы моя, валерьянка у вас в доме водится? Хорошо. Прихватите пару пузырьков и приезжайте».

Я приехала в Институт сердца на Рублевском шоссе. Владимира Павловича в палате не было. На кровати лежала записка: «Не совать нос в тумбочку. В.П.». Вскоре он пришел, в темно-синей вельветовой пижаме с золотыми блестками. Оказывается, ходил в буфет за шоколадом. Он достал увесистую папку из тумбочки. За две недели Владимир Павлович написал 100 страниц. Разбор рукописи перемежался с историями из его жизни, они всплывали в его памяти «по ходу чтения».

«…Сначала об эмоциях своих, потом пойдут записи о книге. Когда Вы принесли свой толстый том, я испугался. Вихрь мыслей: зачем напросился, когда у меня еще уйма несделанных карточек, целый пасьянс…

А написать (если это и смогу) халтурно, банально – значит, потерять вас, обанкротиться, а Вы уже стали очень важной составной частью моей жизни…»

Воспоминания Владимира Павловича, возникшие «по ходу» и явно к нашей теме не относящиеся, я отложила в сторону. То, что касается педагогики и смежных с ней дисциплин, отнесено в примечания. Но что делать с комплиментами? Подходят ли они под рубрику «все, что годится»? После долгих колебаний я решила оставить все, как есть.

Прыжок антилопы



Первый урок – дело ответственное. Как начнешь, так и пойдет. Начать нужно правильно: неверная нота, интонация – и… На мое приветствие дети сдержанно промолчали.

– Заказывайте, что вам слепить. – Бодряцкий тон, заигрываю, но куда деваться, разве что сбежать сразу.

А они смотрят во все глаза: не та… Прежде у них был другой педагог.

– Антилопу, – раздался голос.

– Антилопу? Именно антилопу? – переспрашиваю в надежде, что дети пощадят, закажут что-нибудь попроще.

– Антилопу, – подтверждают хором.

Как же она выглядит? Быстро бегает – длинноногая, кажется, с рогами, стройная («стройная, как антилопа»), животное типа «коза».

Повернувшись спиной к детям, спешно леплю антилопу. Пальцы вылепливают рога, выглаживают поджарый живот. Да, а хвост, какой у нее хвост? Глаза ясно какие – грустные, раскосые, большие. Вот, оказывается, как выглядит антилопа. Скачи, антилопа!

– Настоящая! – дети изумлены.

И я изумлена не меньше: никогда не лепила антилопу, а вот приперли к стенке, и вышло.

– А где ее дети, антилопыши? – узнаю голос крохи с чубчиком.

– Антилопики, антилопята, антилопяточки, пяточки, следы…

Дети повскакали с мест, пытаются перекричать друг друга. Сопливый малыш раскраснелся, сжал ручонки в кулаки, барабанит по стене.

– Мальчик, вытри нос!

– Я не мальчик, а девочка Полина. Мне четыре года, но платка у меня нету, к сожалению.

С носом мы управились. Но как лепить детенышей? Они же такие маленькие!

– А вы знаете, если сделать одноглазого циклопа, сколько надо пластилина? – спрашивает басовитая девочка по имени Уля Бернардир.

– Сколько?

– Больше пятиэтажного дома. А люди будут как горох.

– Тогда сколько пойдет на антилопыша? – спрашиваю.

– Два гороха, – отвечает не задумываясь.

– Тогда возьми два гороха (подаю ей пластилиновые катышки) и покажи.

– Нет, я не умею. Мы с учительницей антилопу не проходили.

– Я тоже не проходила. Но если не бояться, все получится.

– Хоть с закрытыми глазами? – спрашивает Полина. – Вот и закройте свои глаза, – велит она мне.

Остается повиноваться. Хотя я не говорила, что могу лепить с закрытыми глазами.

 

– И слепите море, – озадачивает меня Полина.

– Море легче нарисовать.

– Вы море нарисуйте, а волны слепите. Их надо в одну и другую сторону. Смотрите как.

Не успела глаза открыть, а в руках у Полины пластилиновая синусоида.

– Туда-сюда, – приговаривает, лепит волны, ставит их на дощечку, одну за другой, – теперь пароход. Сделаем блюдце, в него спичку, на спичку – бумажку…

Никакого порядка в моем уроке нет. Собиралась лепить с ними простейшие геометрические формы по программе предшествующего педагога (вот, оказывается, что я собиралась делать!), а тут уже и волны, и пароход.



«Что если сделать волшебное царство антилопы, эта антилопа на самом деле заколдованная царевна. «На корабле подплывает к берегу царевич…» – бормочу как бы для себя, проговариваю сюжет, но Полина меня слышит и продолжает:

– …У царевича есть расколдовка. Он ее к спине царевны приложит, как пластырь, и она превратится… Вот вам пластырь.

Полина протягивает мне лепешку.

Куда ее прилепить? Разве что себе на спину. Расколдуюсь и перестану быть учительницей, стану просто человеком и тогда буду играть с детьми вовсю. Нет, какой из меня педагог, за такое дело нельзя было браться! Но дети не дают мне продыху. И правильно, нечего рефлектировать. Мне же хорошо здесь, так хорошо, как бывало только в детстве. Вряд ли одним уроком я так уж им наврежу.

– А вот вам корона, – спешит ко мне мальчик, ростом еще меньше Полины.

– Это лепешка, пластырь, а корона должна быть с зубчиками, – говорю и вижу в коробке из-под пластилина прекрасную стеку с зубцами. – Если провести ею по лепешке…

Мальчик с ходу подхватывает мою идею. Бежит на свое место, находит такую же стеку, и все дети в полном упоении производят короны. Десять корон, а царевна одна. Или пока ни одной. До конца урока – десять минут. За это время дети не успеют слепить царевну. Значит, это должна сделать я. Ведь стоит прикоснуться расколдовкой к антилопе, и она тотчас на наших глазах превращается в царевну. Таков уговор.

– От волшебства все получается, – шепчет мальчик, приставляя корону ко лбу.

Это он уже царевич, гордый и неприступный.

Царевна готова. Прячу ее в рукав. Благо, он широкий. Хватит места и для антилопы. Ведь их надо быстро поменять местами.



Выстраивается очередь с расколдовками и коронами. Момент ответственный. Пожалуй, пока надо задействовать расколдовки, а с коронами – другая игра. На одну голову десять не надеть. Пусть гонцы по всему свету ищут царевну. У каждого гонца в руках – по короне. Всем в мире перемеряли, никому не подходит. И пересекли они бурное море…

– Когда будем превращать? – грозно спрашивает Уля.

У нее корона огромная, а царевна щупленькая, слеплена наскоро.

Операция расколдовки прошла удачно. Теперь антилопа у меня в рукаве, а царевна восседает на троне: Полина его успела вылепить.

– А корону мерить?

Я выкладываю детям непростую историю с примеркой короны. Им все ясно, кроме одного – где гонцы?

– Они в пластилине. Их замуровали туда враги. Сказали, не привезете царевну – не освободим вас из пластилиновой тюрьмы. Слышите, как гонцы плачут: «Освободите нас, дети, освободите!»?

– Я не умею освобождать, – смущается Уля.

Я дала маху. Придется освобождать гонцов. Но кто сказал, что гонцы должны быть похожими на людей? Сделаю просто: отщипну с обеих сторон брикета руки-ноги, а голову вытяну сверху.

– Человек безглазый, – замечают дети.

– И безротый.

– И безмозгий.

– Мозги как ты слепишь? Их не видно. Лучше без мозгов.

– Без мозгов они не найдут. Я так лепить не буду. Лучше сама пойду со своей короной и найду, – Уля решительно направляется со своей короной к царевне.

Общество протестует: это игра против правил. Я не останавливаю Улю. Все равно ее корона царевне не подойдет. Разве что в качестве юбки. Вот пусть девочка сама в этом и убедится.

Расчет оказался верным. Уля пошла «уменьшать» корону. Гонцы готовы, стоят с коронами наперевес.

– Гонцы, скачите к антилопе во весь дух! – командую я.

– На чем? – Полина смотрит на меня круглыми глазами.

Ненавижу время, готова сразиться с ним врукопашную. Почему именно сейчас должна прийти вторая группа?! Потому что существует расписание. А тогда вот что:

– Гонцы, слезайте с коней, видите – река, идите вброд. Коней оставьте на берегу.

– А кони не замурованы? Их спасать не надо?

– Нет, они на свободе, – показываю за окно, – пасутся.

Дети приникают носами к стеклу, ищут коней. И в сумерках всем мерещатся кони, и берег реки, и трава, хотя стоит зима, и ничего этого нет и в помине.

Я почти уложилась в урочное время. Все короны подошли. Мы водрузили их одну на другую и венчали царевну на царство разноцветной башней.

– Царевича нету, – опять заметила Полина.

– Он ждет в царстве, он заболел уже от ожидания, – пришла мне на помощь Уля.

Такая версия устроила всех.

– А мы всегда будем играть? – спросил самый маленький, с чубчиком.

– Всегда, – ответила я не раздумывая. Так оно и вышло.

Провести через разное


На моей ладони – желудь, ультрамариновый кусочек смальты, заколка для волос. Ну и что? А вот что. Если считать желудь головой, заколку – телом, кусочек смальты – шапкой, то выйдет человечек. Если считать заколку телом, кузнечика, смальту – камнем, желудь – пнем…



С тремя предметами, случайно попавшими в поле зрения, можно играть до бесконечности. Они – разнофактурные, разной формы, разной породы. Сочетая их в композиции, мы увидим: желудь может быть туловищем, ножкой гриба, помпоном на шапке. Кусочек смальты – горой, крышей дома, фруктовым желе. В зависимости от этого предметы будут в композиции главными, определяющими или вспомогательными.

Одно превращается в другое. Теряя функциональность, предметы становятся волшебными. Крышка от кефирной бутылки с бусиной на ней – блюдечко с яблочком, покрутишь яблочко – и узнаешь, что делается на другом конце света.

В этой игре ребенку открывается, что ВСЕ МОЖЕТ БЫТЬ ВСЕМ и что ни задумаешь – можно сделать. Вылепить, нарисовать, скомбинировать из предметов, склеить, выгнуть из проволоки и т. д. Способность ребенка одушевлять своей фантазией неодушевленный мир как бы сама диктует педагогу метод обучения. Его можно назвать «проведением через разное».

«Провести через разное» – значит углубить и разнообразить представление ребенка о путях, ведущих к достижению цели.

Смотри, не спеши


Младенчество беспамятно. Именно в нем испытали мы полноту нерасщепленных чувств. Память об этой поре «вшита» в нас как первый чувственный опыт. Первое погружение в мир, первая, самая первая любовь. Хорошо тем, кого любили.

Мои первые воспоминания – лицо мамы, ощущение себя свитком в ее руках и какое-то пение.

Уже отчетливее помнится: большущие травинки, усыпанные маковыми точечками. Под лестницей бабушки-дедушкиного дома. Я сидела на нижней ступеньке и собирала урожай с травинок. Ссыпала «мак» в кукольную кастрюльку, это было долго, очень долго, потому что нужно было «зачернить» маком все дно и только затем варить «кашу», помешивая пальцем вместо ложки. Каша тоже почему-то варилась очень долго. Потом остужалась. Кукол я кормила с песнями. Про зайцев и белок, про всякую всячину. Мне хотелось, чтобы кто-то из взаправдашних людей, проходя мимо, услышал, как я пою, и похвалил меня.

Бабушка мое пение не ценила и выходила на веранду лишь затем, чтобы удостовериться, что я на месте. «Сидит и играет, золотой ребенок!»

Еще помню – нанизывание колец из стеблей опавшей турецкой сирени. Это происходило на морском бульваре. За нашей прогулочной группой были закреплены две большие скамейки. Воспитательница Луиза Вольдемаровна выбрала место в удаленной от моря аллее. Чтобы нас не унес ветер с моря и чтобы была тень. Тень от дерева турецкой сирени. Это дерево я числила в единственных и драгоценных. Позже я заметила, что ими обсажена вся аллея, но в раннем детстве взгляд упирается в то, что рядом, уходит вглубь, а не вширь.

Летом деревья выгорали от яркого солнца. От пышных благоухающих соцветий оставались гроздья желтых шариков и стебли-прутики. Ветер носил прутики по бульвару, и мы их собирали. Один конец прутика тонюсенький, а другой утолщенный, похожий на маленькое копытце; завернешь за него тонкий и выйдет кольцо. Потом проденешь в кольцо следующий прутик и снова соединишь концы. Мы плели длиннющие цепи и с упоением возили их за собой по асфальту.

Рисовать сиреневым мелом на асфальте мне не нравилось – мел скреб по пористой поверхности, а на костяшках пальцев горели ссадины. Наверное, поэтому я не провожу таких занятий с детьми. Хотя многим, наверное, это бы понравилось.

Чувственный опыт – сокровище. Он определяет нашу судьбу. Мы въезжаем в мир в детской коляске, катим по бульварам и паркам, не зная, что это такое. Мы еще не назвали ни один предмет и ликуем, когда нас вынимают из теплого укрытия и держат на руках, под огромным небом. И то, что небо – небо, еще только предстоит узнать.

Мы никуда не спешим, не выбиваемся из ритма. Когда он внезапно нарушается, нам становится страшно и мы плачем.

Помню, как старушка-няня часами могла просиживать у окна с нашим годовалым сыном. «Шук, шук, шук», – приговаривала она, отбивая такт ребром ладони. Тем самым она как бы внушала ребенку: «Смотри, не спеши. Все будет, как будет, такая жизнь… Вон машина едет, вон тетя идет, шук-шук-шук…»

Из пустого в порожнее


Едва научившись ходить, дети пекут «куличики». Получается не сразу. Первые опыты – обвалы, песок не держится, все сыплется. На помощь приходят формочки. Набил песка внутрь, опрокинул, пристукнул ладошкой, снял формочку, а под ней – яблоко. Но даже полуторагодовалый ребенок не будет тянуть «яблоко» в рот, он знает, что это игра, что это как будто бы яблоко.

Малыши любят рыть канавы. Старшие возводят замки из песка, а они, знай себе, роют канавы. Им важно дорыться до глубины. «Я до самой Америки дорыла», – сказала трехлетняя дочь.

Пока их занимает процесс. Как кроты, они роют подземные ходы. К законченной работе теряют всякий интерес: и места-то не помнят, где полдня орудовали руками и совками.



Как-то раз я потеряла дочь на пляже. Ее искали всем миром. «Разыскивается девочка Маня в розовых трусах…» – эту весть разносили по рупору со спасательной станции. Маня была обнаружена в огромной яме, которую она вырыла неподалеку от того места, где мы расположились. Я спрашивала Маню, слышала ли она громкий голос по рупору. «Нет. Я яму копала».

Куличи – выпуклости; ямы, канавы – вогнутости. До трех лет дети осваивают выпукло-вогнутое пространство. Это освоение столь же значительно, как и освоение речи. Полость можно заполнить. Чем? Водой. Игра с водой – излюбленное занятие детей. Иногда она наносит серьезный ущерб имуществу. Я, например, лишилась единственного в своей жизни флакона французских духов. То есть лишилась я не флакона, а духов – они были вылиты, а пузырек заполнен водой. Зато куклам повезло!

Впрочем, наши лишения ничто по сравнению с их приобретениями. Переливая из пустого в порожнее, дети постигают основное свойство материи. Разумеется, им ничего не известно про закон жидкости и газа, принимающих форму сосудов. Пока они заполняют пузырьки и бутылки, завороженные струением или неподвижностью воды. Вода – стихия, она манит так же, как огонь. Сколько раз ребенок сходит по воду – принесет ведерко с моря, выльет в лужу, отправится за следующим. Если ему не разрешают войти в воду и зачерпнуть ведром где поглубже, его задача усложняется. Сколько там добудешь с берега, да так, чтобы ноги не промочить!

Детское наблюдение: льется вода из крана в кружку, дошла до края – и больше не вольешь. В большую кружку входит много воды, в лекарственный пузырек – мало. Потом возникла другая игра – разливать воду из кружки по всевозможным емкостям. Получалось: одна кружка может напоить многих.

Или просто лить воду на асфальт и смотреть, на что похожи пятна и разводы, это все равно, что видеть разные картины в облаках, даже еще интересней, поскольку ты являешься хозяином положения.

Заполнение емкостей – один из путей освоения формы. Любопытство к тому, что внутри, в глубине, неодолимо. Однажды в детстве я засунула палец в узкое горлышко флакона от духов и пришлось разбивать флакон, чтобы высвободиться из стеклянной тюрьмы.

 

Есть вещи, которые примагничивают к себе. Хочется трогать, осязать витые ножки старинной вазы, скользить ладонями по голубым граням стекла, нащупывать подушечками пальцев выпуклости мелких цветочков. Тактильные ощущения пробуждают чувственные. «Мамина рука такая ласковая, такая гладкая, как асфальт».

Глубина – тайна, в нее хочется проникнуть, поверхность чарует, заманивает. Вещи оживают под пальцами. Детям необходимо все потрогать, они воспринимают предметный мир через осязание. Запрещая детям прикасаться к предметам, мы лишаем их полноты познания, вызываем тактильный голод, неудовлетворенность. Это может привести их впоследствии к неприятию ласки, к неумению проявлять нежность.

Вот почему лепка, копание в песочнице, выпекание куличей, рытье ям, осязание предметов органически необходимы детям. Нельзя лишать их возможности брать в руки или хотя бы трогать те вещи, к которым их влечет. Последствия строгих запретов куда хуже разбитой чашки.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15 
Рейтинг@Mail.ru