Освободите слона

Елена Макарова
Освободите слона

Предисловие



Елена Макарова – писатель, скульптор, художник (свои литературные произведения она иллюстрирует сама), замечательный педагог. Все это вы почувствуете по первым же страницам этой книжки. Разностороннее дарование – не так ли? По-моему, нет. Мне кажется, что это лишь разные проявления одного – главного дара. Елена Макарова – человек, удивительно ярко помнящий свое детство. Когда читаешь ее автобиографические произведения, понимаешь, что каждое событие, относящееся к четырех-пятилетнему возрасту, она переживает, как случившееся вчера.

Как нам порой не хватает этой живой памяти о собственном детстве! Как трудно бывает понять своего ребенка, прочитать, что скрывается за его молчанием или капризами. Главная цель этой книжки – достучаться до взрослых, спрятавшихся за своими взрослыми делами, представлениями и предрассудками. Ребенок не в состоянии пробиться через этот заслон. По счастью, находятся взрослые, которые по праву становятся полномочными представителями детей. Такими людьми были Корчак, Сухомлинский. Они учили нас – родителей – любить детей. Эту эстафету в числе лучших педагогов приняла Елена Макарова.

Эта книжка не только о том, «как любить детей» (цитирую название одной из книг Януша Корчака). Она еще об обучении лепке. Но как ни странно, в ней нет почти никаких практических советов. Ни изложения конкретной методики обучения, ни системы последовательно усложняющихся заданий. Наверное, многие родители будут разочарованы. Где же рекомендации по эстетическому развитию ребенка? Где рецепты формирования художественных способностей?

Дорогие родители, не спешите. Прочтите книжку еще раз – может быть, вы заметите то, что пропустили при первом чтении, спеша добраться до «главного»: точных и четких указаний по организации занятий с ребенком. Главное не это, главное – позиция педагога, способ общения с ребенком, общий подход к предмету (в данном случае – лепке). Без этого любая методика мертва, бездушна. В лучшем случае она поможет обучить ребенка техническим навыкам, но способствовать художественному развитию, формированию способностей, безусловно, не будет.

Так постарайтесь почерпнуть из книжки то, что в ней есть, а не искать то, чего нет. Кстати, некоторые методические приемы – и чрезвычайно интересные – Елена Макарова описала. Но вот беда: среди них нет и не может быть приемов универсальных, пригодных для каждого ребенка. Поэтому и приводятся они только в качестве примеров: смотрите, как изобретается методика для Тани, для Вовы, для Маши. Если вы поняли – нет, правильнее сказать, прочувствовали – педагогическую (и просто человеческую) позицию, изложенную в книжке, вы сами сможете изобрести методику для своей дочки или своего сына. Наверняка она окажется для вашего ребенка полезнее, чем самая совершенная методика, рассчитанная на «ребенка вообще».

В этой книге много психологических наблюдений и обобщений. Я не рискнул бы назвать их научными в строгом смысле слова. Скорее, это те «донаучные» обобщения, которые служат необходимым трамплином для собственно научного исследования. Их основа – пристальный интерес к людям, «вчувствование», интуитивное понимание ребенка, присущие всем хорошим педагогам.



Для самой Елены Макаровой психологические наблюдения служат материалом, из которого рождаются педагогические выводы. Но не будут ли ложными выводы, основанные на «донаучном» материале? В принципе такая опасность существует, но, на мой взгляд, Макаровой она не грозит. Ее педагогика по самой своей сути экспериментальна. Любое предположение, не подтверждающееся на практике, отвергается. А если оно «работает», то разве так уж важна теоретическая обоснованность исходных посылок?

К сожалению, такой подход встречается нечасто. Я уж не говорю о профессиональных педагогах, но даже родители порой годами пытаются воплотить в жизнь свои воспитательные идеи, не замечая того, что развитие ребенка не укладывается в эти идеи, уродуется в их прокрустовом ложе.

И последнее, что мне хочется отметить в этой книге, – подход автора к проблеме профессиональной подготовки художника (в самом широком смысле слова). Макарова точно отметила самое острое противоречие, характерное для современного обучения в этой сфере: мы хотим воспитать творца, а учим его воспроизводить шаблоны – пусть даже великие. Хотим, чтобы он выражал свое неповторимое отношение к миру, а учим повторять чужое.

Но ведь обучение невозможно без образцов, без передачи человеку того, что накоплено человеческой культурой за многие столетия. Как же быть? Автор отвечает: давать ребенку только те выразительные средства, потребность в которых уже созрела в ходе предшествующего развития, отвечать на запрос, исходящий от самого ребенка. Не утопия ли это? Не знаю. Но если и утопия, она указывает верное направление поиска.

В этом маленьком предисловии я не пытался дать путеводитель по книге, которую вы сейчас прочтете. Я хотел лишь обратить ваше внимание на серьезность поставленных в ней проблем. Надеюсь, что за непритязательными историями об отдельных детях и родителях вы разглядите глубокие и эмоционально насыщенные размышления Елены Макаровой о детях, об искусстве, о Человеке.

Уверен, что эту книгу с интересом и пользой для себя прочтут родители, дошкольные работники, специалисты по эстетическому воспитанию.

Л. А. Венгер,

доктор психологических наук,

1985

От автора




Этому предисловию столько же лет, сколько и первому изданию книжки «Освободите слона». Но оно – как, полагаю, и книга (иначе зачем переиздавать ее в третий раз!), – не потеряло своей актуальности. По-прежнему трудно сформулировать, что именно я делаю с детьми, а теперь уже и со взрослыми, на занятиях, консультациях или просто при случайных встречах.

Как-то в начале перестроечной эры ко мне обратился некто Лебедев – попросил поддержать его программу «Спасение детей через искусство и художественные навыки». Программа была написана скучно, но в глазах ее автора горел огонь платоновских героев – изобретателей вечного эфира.

– Ориентировался на вас, – произнес он и выложил на стол мою книгу с пометками на полях. Все оглавление было в кружочках и крестиках.

– Это я прорабатывал. Крестики – теоретические выкладки, кружочки – наглядные примеры.

Кружочков было значительно больше.



Недавно, просматривая видеозапись наших бесед с папой, я услышала из его уст рассказ о моем детстве. Наш разговор состоялся десять лет тому назад, и покуда папа был жив, у меня не было необходимости возвращаться к тем съемкам.

В детстве я несколько лет провела в больнице. В нескольких километрах от станции Турист за высоким забором стояли, раскиданные по лесной территории, корпуса. Ходячие жили в одном корпусе, а лежачие – в другом. «Школа» находилась в «лежачем» корпусе. Там же была и палата для маленьких калек.

После уроков я отправлялась к ним устраивать «театр». Мы разыгрывали спектакли «на руках», роли исполняли пальцы. Указательный: «Здрастье-здрастье», Большой: «Ура!» Два указательных (беседа): «Как дела? Хорошо. Сейчас придет комиссия, прячьтесь!» Пальцы сжимаются в кулак. Средний (вылезая из кулака): «А где же дети?» Все пальцы встают: «А вот они мы!» Средний: «Какие хорошие дети, а что вы здесь делаете?» Все пальцы двигаются: «Мы играем!» И т.д. и т.п.

Я лепила для них макеты. Лес. Море. Город. Всё как настоящее, только маленькое. Рассказывала сказки о жизни – про прозрачные сосульки над входом в корпус, про пегую лошадь, которая привозит им в телеге молоко в больших бидонах.

Руки у калек непослушные. И я лепила их руками. Это доставляло им неимоверное наслаждение. Вместо пальцев мы стали играть с «шариками», «колбасками» и «лепешками», и, надо сказать, наши спектакли стали куда разнообразней. Ведь шарик – это и голова, и мяч, и солнце, и полная луна, колбаска – это ствол и змея, лепешка – это шапка, и поле, и облако.

Как-то я вымолила у воспитательницы разрешение привести папу в этот корпус.

«Я был потрясен, – говорит папа, – тем, как ты, десятилетняя, понимала их. Когда тебе был годик, мы гуляли с тобой на бульваре, в коляске, и ты увидела группу немых и стала повторять их жесты, ты с ними разговаривала на их языке, но женщина, которая их сопровождала, сочла, что ты их передразниваешь, и велела тебя увести. И вот чудо: ты появляешься в палате, и понурые, бледные, прикованные к кровати дети улыбаются, тянут к тебе ручонки, и ты по-деловому раздаешь пластилин, но только тем, кто может удержать его в руках; тем, кто не может, ты быстренько что-то лепишь: уточку, или ослика, которые «здороваются» с ними за пальчик… И я подумал тогда: вот предназначение! И ведь правда, ты совсем не изменилась…»

Когда-то папа написал обо мне:


 
Возле окошка топчется.
Взгляд – на прохожих.
Без общества
она не может.
Всегда выищет
смешной нос
или уши,
а из пластилина вылепит
трагические души.
 

По-моему, похоже. Разве что с рождением детей я перестала лепить «трагические души». А уж когда стала заниматься с маленькими детьми, вообще забыла, как эти души выглядят.

В 70-х годах стараниями Б.И. Будницкого, директора музыкальной школы в Химках, возникла «Студия эстетического воспитания» для детей от 3 до 7 лет. Нас было пятеро педагогов – по логике, иностранному языку, живописи, ритмике и лепке. 250 малышей, 15 групп. Каждое занятие длилось полчаса, занимались мы дважды в неделю, группы переходили из класса в класс. Мы изобретали велосипед, хотя представляли себе, что в магической стране под названием ЗАГРАНИЦА есть все, и на нашем «велосипеде» там уже вовсю ездят. Но мы себя недооценивали. Мы-таки создали за пять лет свою школу, просто нам не дали в ней работать.

 

Например, Рамзия Камалова, педагог по логике, переплюнула саму Монтессори. На секретном заводе, где работал ее муж, специально для нашей студии были изготовлены большущие разноцветные пластиковые кубы, шары, пирамиды и конусы. Малыши играли с ними и внутри них, то есть физически обживали и изучали пространство геометрических форм. Этот сенсорный опыт закреплялся в работе с конструктором, составленным из тех же самых элементарных форм.

Мы играли. Всматривались и вслушивались в детей. Обсуждали после занятий каждого ребенка. Это было невероятно живым процессом. И он приносил «побочные» результаты. Дети вдруг избавлялись от заикания, невротических тиков, у гиперактивных детей налаживалась концентрация внимания, неуверенные становились более уверенными и т.д.

Детей все прибывало, и это насторожило чиновников из Минпроса (где утвержденные методики?) и горкома (где идеология?). Машина заработала. Сначала уволили директора, затем нас.

Мы с Рамзией нашли убежище в клубе «Современник». Через три года история повторилась. Студия была закрыта, скульптуры переломаны, рисунки разорваны.

При советской системе детей надо было с малолетства приучать к неволе, вводить в рамки. А мы их из рамок выводили. Система этого допустить не могла.

Как-то мне в руки попал каталог детских рисунков из концлагеря Терезин. Рисунки из концлагеря – и поразительное ощущение свободы. Что за парадокс? «С детьми работала Фридл Дикер-Брандейс, она спасала их души уроками рисования». Кто такая эта Фридл? У кого узнать? Может, кто-то из ее учеников выжил?

В 1988 году, заполняя анкету на выезд за границу, в графе «Цель поездки» я написала имя Фридл. И меня выпустили, впервые за 20 лет! Так я оказалась в Праге, в Еврейском музее, где хранились детские рисунки и картины Фридл.

Раскрыв первую папку с рисунками, я поняла – моя жизнь изменилась. Куда меня несет и что будет дальше?

С той поры прошло много лет. В списке профессий появилась еще одна графа «историк». В этом качестве меня, в основном, и знают нынче. «Елена Макарова, историк из Иерусалима». История занята прошлым, она собирает разрозненные документы в цельную картину, связывает прошлое с настоящим.

Через терезинские рисунки я «попала» в школу «Баухауз», где прежде училась Фридл. Там она прослушала курс лекций Пауля Клее о детском творчестве. Клее говорил, что маленькие дети, подобно первым художникам, оставившим нам на память наскальные изображения, заняты созданием символической (знаковой) картины мира, а не копированием реальности.

Я думала и писала об этом, не зная ни про существование Фридл, ни про педагогические идеи Клее. Позже я прочла у Фридл: «Книга всегда пишется сообща, даже если авторы незнакомы друг с другом и их разделяет пятьдесят лет». Все правильно, столько времени и прошло.

«Клее – неустанный творец, – писала Фридл. – Он обладает безудержной силой, от которой захватывает дыхание, внутренним зрением, позволяющим видеть насквозь и со всех сторон…»

Чтобы рассмотреть «внутренним зрением, позволяющим видеть насквозь и со всех сторон» все, что было нарисовано и прочесть все, что было написано в Терезине и о Терезине, нужно было сменить образ жизни, превратиться в архивного червя, читать документы на языках оригинала. Зачем?

Чтобы исследовать тему Свободы. Свобода в неволе. Свобода и неволя. Внутренняя свобода. Избавление от страхов. Возможно, обо всем этом можно думать и без всякой связи с Терезином. Возможно. Но меня на это вывели детские работы.

Прежде, занимаясь с малышами, я сердилась на родителей – ну что они вытворяют с детьми! Теперь, после долгого перерыва, я вернулась к искусствотерапии, но провожу ее с родителями, педагогами и воспитателями.

На семинарах, которые иногда длятся день, иногда неделю, иногда – по Интернету – несколько месяцев – мы погружаемся в детство, в мир, где можно все, где все может быть всем. Где мы свободны и не боимся быть глупыми или смешными.

«По-моему, я сошла с ума, – прошептала мне на ухо журналистка, пришедшая описать процесс со стороны, но тут же об этом забывшая – вам не кажется, что я леплю лучше всех?» Другого корреспондента я заметила танцующим вокруг собственного рисунка – мы рисовали под музыку.

В одном из долгих перелетов из Иерусалима в Лос-Анжелес я стала «лепить» из бумажных салфеток. Просто чтобы руки занять. Стюардесса заметила это и принесла мне целую упаковку. Потом ко мне подошла малышка, за ней мальчик, – и вскоре пассажиров, сидящих рядом и даже не совсем рядом, охватила эпидемия салфеточной лепки. Лишь седой господин, около меня, поначалу оставался безучастен. Но и он втихую начал мять салфетку. «Намял» целую лошадь со всадником. «Если бы мама это увидела! – воскликнул он. – Она никогда бы не поверила». И, продолжая лепить, он рассказал мне, что хотел стать хирургом, а стал банковским клерком, поскольку мама вдолбила ему в голову, что у него руки-крюки.

Стало быть, можно разбудить ребенка во взрослом! Правда, у некоторых взрослых он упрятан вглубь, куда бывает не так просто добраться. Если все же размотать этот клубок, «взрослый ребенок» радостно протянет к тебе руки. Как те дети, в больнице. И выяснится – одного занудили на уроках рисования, другого обругали за плохой рисунок, который был на самом деле хорошим, над третьим посмеялись, и т.д. Однако, при всех полученных в возрасте 5-11 лет травмах, есть одна общая, не сказать, ошибка, но крупная неприятность. С пяти лет нынешних взрослых учили не тому. Их учили сюжетному рисованию, пересказу увиденного в картинках, а рисование куда ближе к музыке, чем к литературе. И ценно в нем именно то, что словами не исчерпывается. Почитайте педагогические труды Иттена, Клее, Кандинского – и увидите, что я не брежу.

Со взрослыми я впервые начала заниматься в Израильском музее, это были, правда, весьма специфические взрослые, умственно и душевно больные, которых на мои занятия привозили воспитатели из разных домов-интернатов. Им нравилось рисовать и лепить вместе, нравилось повторять то, что у них получается наверняка, нравилось, когда их за это хвалят, нравилось пить на переменке чай с печеньем, нравилось устраивать спектакли по праздникам. Разумеется, они часто вели себя как маленькие – обижались, если у них не оказывалось под рукой то, что им в этот момент было нужно, плакали, если у них не получалось слепить или нарисовать так же хорошо, как у соседа, но все эти недоразумения и обиды легко снимались – иногда просто одним движением руки, которая ложилась на плечо обиженному, или на произведение, которое чудом начинало получаться – еще лучше, чем у соседа.



Что я хочу сказать? Все мы, и нормальные и ненормальные, плачем, когда нам больно, смеемся, когда смешно, грустим, когда грустно. Однако, бывает, мы вдруг мрачнеем, когда все веселятся, слезы не пророним, если больно и т.д. Значит ли, что такое поведение нуждается в коррекции? Возможно. Но я стараюсь как можно меньше теоретизировать. Есть похожие ситуации, но нет похожих людей, сколько бы ни раскладывала нас наука на типы и подтипы. В своей ненаучной практике я опираюсь на интуицию и опыт, накопленный годами и имеющий некое качество цельности. Такой подход делает творческий процесс затяжным, а иногда, к большой моей радости, просто бесконечным.

Елена Макарова,

2011

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17 
Рейтинг@Mail.ru