Спокойное принятие смерти в традиционном подходе связано не только с ее близостью, но и с тем, что люди точно знали: окончание земной жизни – это не завершение жизни вообще. Земная жизнь полна страданий: тяжелый труд, болезни, войны, голод, тогда как на том свете тебя ожидает благоденствие и награда за благочестивую жизнь.
Несмотря на христианские догмы, идея наказания и последующего ада с мучающими грешников чертями не была распространена среди простого населения, придерживающегося традиционного подхода к смерти. Для них Страшный суд был отложенным на неопределенный срок событием, которое произойдет лишь со вторым пришествием Иисуса Христа{38}. И поэтому, с их точки зрения, после смерти человеку ничто не угрожало, если не считать возможности стать заложным покойником.
У славян и у некоторых других народов переход в иной мир был переходом в прямом смысле: душе до того мира нужно было еще добраться, преодолев препятствия. Какие именно – зависело от верований конкретного народа. Часто покойнику нужно было переплыть реку или другой водоем, и здесь встречался мотив проводника-переправщика – от Харона в древнегреческой мифологии до святого Николая у восточных славян{39}. Другой путь на тот свет – перейти по тонкой нити над обрывом или огненной рекой, и, если груз грехов слишком велик, можно и упасть{40}.
Интересно представление славян о том, что на тот свет нужно забираться по гладкой хрустальной горе и повезло тому, кто при жизни не выбрасывал состриженные ногти: они прирастут и помогут влезть на гору. В противном случае придется возвращаться в мир живых и искать их{41}.
Оставшиеся в нашем мире всячески помогали душе благополучно добраться в новый мир и не застрять в старом. Так, во время выноса покойника открывали все окна и двери, чтобы душе было легче улететь. Но едва тело увозили, двери и окна закрывались, в доме мыли пол, чтобы «смыть» для покойника дорогу обратно, а связанные с ним вещи (посуду, постельное белье, на котором он умер) выбрасывали на улицу{42}.
В традиционном подходе сталкивались два представления о жизни после смерти. В первом она очень похожа на обычную жизнь. В ней у человека также был дом, потребность в пище и одежде, социальные связи{43}. Посмертное существование во многом зависело от того, как, в чем и с чем похоронят человека. Уже упоминались рассказы о жалобах мертвецов на неподходящую обувь, и это было частым мотивом. Красивая, но неудобная одежда и обувь мешала славянскому мертвецу добраться до того света. Еще хуже, если похоронили в ветхой и прохудившейся: если даже она не рассыплется по дороге, другие покойники засмеют{44}. Иногда, чтобы порадовать мертвеца на том свете, ему в гроб клали любимые вещи и деньги – для паромщика или как способ «застолбить» могилу{45}.
Сам «тот свет» выглядел по-разному. Так, в славянской традиции были распространены рассказы о потустороннем мире как о прекрасном городе, монастыре или дворце. Каждое здание было построено на славу, а люди с удовольствием занимались привычными делами, не испытывая при этом усталости и боли, или пировали и наслаждались яствами. Иногда это было неописуемое пространство, полное света и радости{46}.
Однако наиболее часто в народных верованиях, европейских и славянских, тот свет представал прекрасным вечнозеленым садом, в котором все живут в мире и благополучии. В нем нет болезней, горя и страданий, люди наслаждаются жизнью и пребывают в вечном блаженстве{47}.
Славяне верили в тесную связь между привычным миром и загробной жизнью. Например, на том свете души часто вкушали поминальную еду. На то, как будет питаться человек после смерти, влияло и его поведение и благосостояние в прежней жизни. Однако представления об этом разнились. Некоторые считали, что богат и сыт будет тот, кто подавал много милостыни. Другие же верили в имущественное расслоение и на том свете: богатый останется богатым, а бедный – бедным{48}. В соответствии со вторым представлением после смерти люди попадали в антипод жизни: место без времени, света и звуков. Там они не живут, а находятся в состоянии, близком сну, или в полноценном сне. Таково представление, например, древних греков и римлян. Загробный мир – место приносящей сон ночи{49}, а души умерших – не полноценные мыслящие существа, а тени{50}.
Похожая концепция была распространена в средневековой Европе. Мертвые засыпали до второго пришествия, когда все, кроме страшных грешников, должны были пробудиться и войти в Царствие Небесное. Так же, как и языческие мертвецы, они не ощущают хода времени и проснутся, будто только вчера умерли{51}. В легенде о семи отроках Эфесских Господь, чтобы посрамить еретиков, не верящих в возможность воскрешения, оживляет христианских мучеников, замурованных 200 лет назад. Они пробуждаются, словно ото сна, и поражаются изменениям: ведь, по их ощущениям, не пришло и дня{52}.
В России подобное представление о посмертном существовании сохранялось еще в XIX в. В отдельных местах, в основном в деревнях, верили, что после смерти души попадают в некую пустошь, в которой ожидают Страшного суда. Там нет ни мучений, ни радостей – своеобразный аналог царства Аида{53}.
Как правило, в головах людей уживались оба традиционных представления о посмертии. Прекрасный город того света часто становился местом, в котором души отдыхали после смерти, ожидая второго пришествия, а мертвецы спали в вечнозеленом саду.
У античных греков с римлянами и у древних славян не было кладбища как такового. Мертвецов хоронили на природе, подальше от поселений, или прямо на своей земле{54}.
С приходом христианства захоронения перемещаются к церкви. В основания церквей закладывали мощи святых и мучеников, и место автоматически становилось святым. На Руси в качестве святых часто выступали князья и их родственники, хотя алгоритм действий был несколько иной. Еще при жизни князья закладывали основание церкви, в стенах которой были прорезаны гробницы. Они постепенно заполнялись и, подобно мощам святых, делали место сакральным.
Представление о сверхспособностях князей восходило еще к языческим славянским верованиям, будто само присутствие правителя в городе ограждало от бед{55}. С принятием христианства мощи князей стали считаться чудотворными: во время бед их обносили вокруг города, им молились о заступничестве. Причем неважно, насколько плох был правитель при жизни. В одной летописи рассказывается, как новгородцы, недовольные князем Всеволодом Мстиславовичем, выгнали его, но после смерти князя потребовали назад его мощи, чтобы они исцеляли горожан и творили чудеса{56}.
Близость к святым мощам приносила преимущества и после смерти. Неправильное погребение, а также осквернение могилы могли привести к проклятию, превратить покойника в заложного или помешать последующему воскрешению. Святой распространял свою святость и на соседей, защищая их от возможных бед, и люди стремились быть похороненными поблизости{57}.
Место внутри церкви считалось наиболее почетным, и позволить его себе могли только самые знатные люди: князья и короли, высшие церковные чины. Позже к этому списку присоединяются дворяне, затем люди, отличившиеся перед страной, и все, кто мог это себе позволить. Несмотря на высокую стоимость такого захоронения, полы церквей целиком состояли из надгробных плит, превращая храмы в своего рода маленькие кладбища. В России традиция хоронить внутри церкви сохранилась вплоть до ХХ в.{58} До сих пор, если обратить внимание на пол и стены многих церквей, можно увидеть могильные плиты. Иногда они богато украшены, как, например, могила полководца Кутузова в Казанском соборе.
Люди менее знатные довольствовались местами рядом с церковью и дальше по степени убывания их знатности и финансовых возможностей. Самыми малопочетными были места у кладбищенской ограды, что, впрочем, не шло в сравнение с могилами бедняков. Тех, кто не мог заплатить за отдельное погребение, ждали братские могилы – гигантские ямы, вмещавшие тысячи трупов. Их использовали во время массовых смертей от голода или болезней, но со временем такой способ хоронить начали применять и в спокойное время из-за ограниченного пространства кладбища{59}. Так, в отчете о состоянии парижских кладбищ XVIII в. описываются ямы, вмещавшие в себя более 500 трупов{60}, а Самуил Кихель в XVI в. описывал псковские братские могилы для тысяч простолюдинов{61}.
Впрочем, в Европе существовал и иной способ бороться с «перенаселением» кладбищ. Когда кладбище заполнялось, кости из старых могил выкапывали и складывали или выставляли напоказ в костницах (оссуариях) – специальных местах или помещениях, многие из которых сохранились до наших дней. Одно из самых известных – костел Всех Святых в чешском городе Седлеце.
Отлученных от церкви, проклятых или преступников хоронили отдельно или не хоронили вовсе. В первую очередь это касалось казненных, которые, как мы помним, были самыми «плохими» покойниками. Повешенные могли годами болтаться в петле, а части тел четвертованных выставляли на всеобщее обозрение.
Современные люди избегают кладбищ, если только те не превращаются в приятные глазу парки. Кладбища навевают тоску, заставляют думать о смерти, когда все хотят ее вытеснить из жизни. В Средневековье с его спокойным восприятием мертвых отношение было иным. Из-за близости к церкви и достаточно большого пространства кладбища становились центрами социальной жизни. На них торговали, встречались с друзьями, играли, назначали свидания. Там можно было найти все, от безделушек до алкоголя и проституток. Часто именно на кладбище проходили судебные заседания, а если не хватало места в тюрьмах, там же могли запереть преступников. Именно на кладбище Сент-Уан в Руане огласили приговор Жанне д'Арк{62}.
Кладбище обладало статусом убежища, и люди, которым было некуда пойти, селились там, даже возводили постройки, держали лавки{63}. Церковь выступала против такого неуважительного отношения, но ничего не могла поделать. Как пишет Арьес, в 1231 г. Руанский синод под страхом отлучения от церкви запрещал плясать на кладбище. О том же правиле пришлось напомнить спустя почти 200 лет, в 1405 г.: запрещалось плясать, играть в игры, а также устраивать представления мимам, жонглерам и бродячим музыкантам{64}.
Бесчинствовали на кладбищах, по церковным меркам, и на Руси. Так, Стоглав осуждает традицию скакать и плясать на кладбище вместе со скоморохами и петь сатанинские песни на Троицу{65}.
Несмотря на запреты и протесты церкви, кладбища долго оставались центрами социальной жизни. Еще в XVIII в., до самого его закрытия, кладбище Невинных в Париже оставалось излюбленным местом прогулок и встреч, где между делом можно было купить хоть книгу, хоть моток ниток для вышивания{66}.
В традиционном представлении граница между этим и тем мирами была достаточно зыбкой. Либо считалось, что в определенные дни мертвые приходили домой к живым, либо в эти дни живые отправлялись на кладбище к мертвым. В любом случае нужно было позаботиться о покойнике. Если души как бы возвращались обратно в свой дом, то во время трапезы для них клали столовые приборы. Если с душами встречались на кладбище, то приносили еду туда. А чтобы согреть покойников, у могил или рядом с домом разжигали костры. У славян эта традиция называлась «греть родителей», «греть деда» или даже «греть ножки покойникам» и просуществовала до конца XIX в.{67} А традиция кормить покойников сохранилась до сих пор. В поминальные дни православные приносят на кладбище сладости, блины, хлеб, яйца, кутью. Часть съедается живыми, часть остается на могиле для умерших.
Однако если у европейцев, включая славян, традиция «встречать» покойников редуцировалась до отдельных действий, то до сих пор существуют места, в которых такие встречи становятся центральным событием. Ярко проходят поминальные дни в Мексике. В День мертвых, с 1 на 2 ноября, родственники зазывают обратно своих мертвецов, поднося им дары. Специальные домашние алтари или могилы, на которых развешивают памятные вещи и одежду умерших, украшаются цветами. Жертвенная еда перемежается с любимой едой умерших, и одновременно можно увидеть традиционные рогалики и бургеры с кока-колой. Ночью на могилах зажигаются тысячи свечей, горят костры, играет музыка{68}.
У народа тораджи в Индонезии встречи с покойниками носят буквальный характер. Во время обряда манене родственники вынимают своих мумифицированных мертвецов из домов-могил, проветривают и убирают эти дома, очищают тела покойников, меняют их одежду. Тораджанцы делают это бережно, объясняя каждое действие мертвым родственникам, рассказывают им новости, гладят их руки и лица и радуются встрече с покойниками так же, как с живыми близкими после долгой разлуки{69}.
В традиционной смерти нет окончательности. Люди так или иначе могли видеться с мертвыми. Но любопытно, что и физическая смерть, как правило, не считалась настоящей.
Славяне верили, что покойник все чувствует, пока на него не упадет первая горсть земли. Но и потом он не был до конца мертв, и первые 40 дней считалось нормальным, если он будет возвращаться. Так, в Смоленской области дорога на кладбище устилается цветами для молодых умерших или еловыми ветками для старых{70}. Мне самой довелось поучаствовать в этом обряде, когда умерла моя ярцевская бабушка. Я так же, как в детстве, оказалась рядом с покойницей и получила охапку еловых веток. Машина (да, прогресс не стоит на месте) медленно ехала к кладбищу, а я должна была бросать назад ветки, чтобы моя мертвая бабушка нашла дорогу обратно к дому.
Для возвращающихся душ покойников также в течение 40 дней после смерти ставили воду – напиться, рюмку водки; мед, хлеб и соль – поесть{71}.
С «изобретением» чистилища в XII в. католики стали предполагать, что помимо рая и ада существует еще третье пространство, в котором душа пребывает некоторое время, и, пока она там находится, на судьбу покойника можно повлиять извне: молитвами, милостыней{72}.
Несмотря на то что официально православная церковь не признает чистилища и считает, что повлиять на судьбу умершего близкого нельзя, существует учение о мытарствах души – те самые 40 дней душа странствует и сталкивается с испытаниями, и в это время рекомендуется совершать все те же действия: читать молитвы и подавать милостыню, чтобы помочь душе близкого, готовой предстать перед Богом{73}. Лишь спустя 40 дней душа по-настоящему уходит из мира и человек как бы окончательно умирает.
Самый же удивительный пример жизни после физической смерти представляют уже упомянутые выше тораджи. Они верят, что человек умрет лишь тогда, когда в жертву принесут животное. До этого покойник остается в доме, в постели, и к нему относятся как к тяжелобольному, но живому. О нем заботятся, с ним разговаривают и считают, что он все понимает и чувствует. Похоронный обряд проводится лишь через несколько месяцев, а то и лет, и только тогда, согласно верованиям тораджей, наступает смерть{74}.
Традиционный подход к смерти как к естественной и близкой Арьес считал самым нормальным отношением к ней, в противовес «перевернутому», который доминирует в настоящее время{75}. Несмотря на то что христианство активно боролось с таким во многом языческим подходом, он существовал параллельно с другими представлениями об умирании, похоронах и загробной жизни не только во времена Средневековья, но и многие века после него.
Отход от традиционного подхода в большой степени связан с ростом индивидуального сознания, приходящего на смену ощущению себя частью общины. Люди переставали жить столетиями на том же месте, переезжали в города, меняли занятия, и прочные связи рушились{76}. Это находило отражение и в верованиях. Так, в Европе вместо идеи коллективного Страшного суда, который произойдет во время второго пришествия, распространилась идея суда индивидуального, после которого душу направляют либо в ад, либо в рай. Исчез промежуток между физической и окончательной смертью, и покойники больше не являлись живым, чтобы попросить их помощи или молитв{77}.
Менялось и отношение к мертвецам: спокойное безразличие уступало место отвращению к разлагающейся плоти, смрадным запахам и костям. Мертвецы начинали вызывать ужас, и соседство с ними перестало быть возможным. Появлялись разговоры о негигиеничности такой близости, и кладбища ушли за городскую черту{78}.
Постепенно общество все больше отдалялось от традиционного подхода к смерти, но никогда не расставалось с ним навсегда. Как видно из приведенных выше примеров, вера в оживших мертвецов, предвидение собственной кончины, а также отношение к смерти как к естественному процессу сохраняются в культуре до сих пор.
После смерти родителей, вернувшись в школу, я стала невидимкой. Подруги перестали со мной общаться, учителя – спрашивать на уроках. Меня не травили и не жалели, не осуждали и не поддерживали – просто не замечали.
Помню, как, ошалев от этого статуса невидимки, я пнула портфель главного хулигана школы – неслыханная дерзость, на которую не осмеливались и старшеклассники. Он просто поднял портфель и прошел мимо, сделав вид, что не заметил.
Аура смерти превратила меня в изгоя, с которым нельзя было иметь никаких дел.
Даже сейчас, спустя много лет, есть простой способ сделать некомфортно всем участникам беседы. Достаточно ответить честно на простой вопрос: «Чем занимаются твои родители?» – «Они умерли». Тут же появляется типичная реакция: удивление, смущение, чувство вины, попытка сменить тему или неловко посочувствовать.
В современном подходе смерть отрицается, скрывается и не обсуждается в обществе. Она – аномалия, врачебная ошибка. Трагедия, которая происходит как будто не с нами: умирают знаменитости, жертвы терактов и катастроф, но не обычные люди в своей постели.
Из-за этого мы больше не знаем, как вести себя в присутствии смерти. Более того, не хотим ничего знать о ней, не хотим с ней соприкасаться, терять иллюзию того, что умирают где-то там, в телевизоре. И выбираем единственный доступный вариант: делать вид, что ничего не произошло. Это заговор, в котором участвуют все: от близких умирающего человека и врачей до общества в целом. И если человеку не повезло все-таки столкнуться со смертью, общество требует от него, чтобы он поддерживал эту ложь: скрывал свои эмоции, свое горе и продолжал жить обычной жизнью.
В противовес традиционному подходу, в современном люди боятся смерти и отрицают ее существование одновременно.
Еще в начале ХХ в. в России и на Западе типичная смерть – это смерть достаточно молодого человека от инфекции{79}. Такая смерть была заметна и влияла на всю общину. В оплакивании умершего и в его похоронах принимала участие вся большая семья, друзья, соседи, сослуживцы. Похороны были, насколько это позволяли финансы, торжественными, а после них близкие родственники еще долгое время носили траур, выполняли предписанные ритуалы. Лишь постепенно общество приходило в себя после трагедии, научалось жить в новой реальности.
Смерть была явлением социальным, и чем более сплоченным было сообщество, тем привычнее люди были к смерти. С детства они часто присутствовали на похоронах – соседей, знакомых, дальних родственников; видели похоронные процессии и людей в трауре.
Все изменилось меньше чем за век. Человечеству удалось победить большинство инфекций – главных причин смерти детей и относительно молодых людей{80}. Продолжительность жизни резко возросла, люди начали умирать в глубокой старости. Если в России конца XIX в. человек старше 55 лет встречался редко{81}, то сейчас никого не удивит человек, доживший до 70–80 лет, а то и больше.
И как ни печально это звучит, такие смерти оказывают меньше влияния на общество. В различные периоды жизни и в разных обществах социальная значимость человека отличается. Например, в обществах с высокой детской смертностью новорожденным не устраивают полноценные похороны и вхождение в статус члена общества знаменуется не самим фактом рождения, а крещением или иным сходным по функциям ритуалом{82}. И еще недавно на Западе смерть ребенка считалась меньшим горем, чем смерть пожилого человека. Тони Уолтер, почетный профессор исследований смерти в Университете Бата, приводит простой пример из журнала The Lady 1899 г. В нем говорилось, что женщине следует носить траур по бабушке или дедушке в течение девяти месяцев, тогда как по ребенку – всего три{83}.
В современном мире социальная значимость детей сильно возросла, тогда как пожилых людей – уменьшилась. Теперь считается, что ребенок – это потенциал, будущий возможный великий ученый или мыслитель. И если этот потенциал потерян, для общества это трагедия.
Когда умирает нестарый человек, общество теряет работника, способного выполнять важный или хотя бы нужный труд. Его смерть задевает коллег, друзей и знакомых, частью жизни которых он был.
Смерть старика или старушки часто становится трагедией лишь для самых близких – детей, внуков и еще живых супругов. Она не пробивает брешь в обществе и менее заметна.
Это происходит во многом и потому, что понятие семьи сузилось до нуклеарной. Пока люди вели более оседлый образ жизни, преимущественно в деревнях, каждый знал каждого. Люди могли дружить и общаться поколениями, семьями ходить в гости к соседям и дальним родственникам.
С развитием городов и увеличением мобильности связи ослабли. Люди меньше привязываются к месту, не успевают или не хотят заводить отношения с соседями. Да и невозможно уже представить, чтобы человек знал всех жителей дома на сотни квартир. Отношения с родственниками также ослабевают. Часто люди живут за тысячи километров друг от друга и могут даже не знать своих троюродных братьев или двоюродных бабушек. Поэтому и смерти таких родственников и соседей многих не трогают и не вызывают желания пойти на похороны. Зачем, если вы практически не знали этого человека?
С высокой мобильностью и жизнью в городе связано и исчезновение традиционных ритуалов. Люди отрываются от своего сообщества и погружаются в новую культуру с другими правилами. Через пару поколений они перестают следовать тем обычаям, которые были приняты в родном селе или деревне предков. Это оказывается сложным даже при большом желании{84}.
Например, есть традиционный русский обряд похорон, который остается актуальным до сих пор{85}. Родственники должны обмыть тело, одеть в подготовленную одежду, а затем пригласить специальных женщин – «читалок», которые будут три дня и три ночи читать над умершим псалтырь. Такое происходит, например, в Меленковском районе Владимирской области. Но невозможно представить этот ритуал в современной квартире, особенно в коммуналке. Решившие последовать ему люди столкнутся с целым рядом трудностей, первая из которых – найти тех самых «читалок». А если читать псалтырь самим, то кто будет заниматься хлопотами, связанными с похоронами?
К тому же в течение всего ХХ в. с развитием медицины увеличивалось количество людей, умирающих вне дома. На протяжении долгих веков на Западе врач чаще констатировал близкую кончину и советовал провести соборование, чем лечил{86}. Люди болели и умирали преимущественно дома, и все родные были так или иначе вовлечены в процесс умирания.
Ситуация стала меняться сразу по нескольким причинам. Изменились представления о гигиене и антисанитарии, люди стали более чувствительными к запахам и виду испражнений, и уже казалось невозможным оставлять тяжелобольного в обычной комнате, без надлежащего ухода и режима, без помощи специально обученных людей.
К тому же, как говорилось выше, понятие семьи постоянно сужалось и вместе с ним уменьшался круг лиц, способных и считающих нужным заботиться об умирающем. В конечном итоге ответственность за него ложилась на плечи самых близких – на мужа или жену, на детей{87}.
И наконец, помимо трудностей в уходе за больными, существовали и объективные факторы. Сложные курсы лечения невозможно было проводить амбулаторно, особенно когда нужен был постоянный контроль. Необходим был доступ к специальному медицинскому оборудованию.
Таким образом, смерть спряталась в больницы, хосписы и дома престарелых, позволила людям не наблюдать процесс умирания и отдалиться от нее.
Так, в 2000 г. в США более 70 % смертей произошло в специальных заведениях{88}. (Интересно, что уже в 2018 г. таких смертей стало менее 62 %. О причинах этого поговорим в следующей главе.) Даже при желании у людей не оставалось возможности провести первую часть ритуала перед похоронами: обмыть и одеть тело близкого. И эта функция естественным образом перешла к медицинским работникам и представителям похоронных служб.
В ХХ в. на Западе исчезает и финальная часть былого ритуала – траур по погибшему. В том или ином роде он изначально существует почти в каждом обществе{89}. Во время траура запрещаются некоторые виды деятельности и появление на публике. Горюющий отдаляется от мирских развлечений, погружается в свое горе. Выход из него может быть единовременным или постепенным, как в Англии. Там существовали три периода траура: глубокий траур, траур и полутраур. На каждом из этапов предписывалось носить определенную одежду и избегать некоторых видов деятельности: чем менее глубоким был траур, тем больше позволялось горюющему. По окончании траура горюющий менял одежду на привычную и возвращался к социальной активности{90}.
Однако уже к 60-м гг. ХХ в. эти традиции были заброшены. Менее 20 % англичан отказывались от какого-либо времяпровождения после похорон, и лишь 4 % начинали реже появляться на публике{91}. И даже они придерживались траура недолго: отказывались на неделю от походов в кино или на танцы, от просмотра телевизора.
Уменьшение распространенности, а затем и полное исчезновение публичного траура связывают с мировыми войнами{92}. Во время войны похоронные ритуалы сокращались до минимума; чаще всего погибших даже не пытались увезти домой, а хоронили неподалеку от места гибели, иногда в братских могилах{93}. Близкие с запозданием узнавали об их гибели или вовсе не узнавали. В деревнях такая смерть считалась «плохой»: умерший вдали от дома как бы отрывался от общины, становился чужим.
Кроме того, в официальной повестке смерть на войне считалась подвигом, актом благородства, не горем, а поводом для гордости. Ношение траура, таким образом, шло вразрез с идеологией и снижало боевой дух солдат. Одно дело – уходить на войну, когда тебя провожают как героя ликующие люди, совсем другое – видеть бесчисленных вдов в темных одеждах.
Тяжелая жизнь в тылу также не давала возможности скорбеть: женщины (а самый глубокий траур предписывался именно им) должны были оставаться активными членами общества, усердно работать и поддерживать солдат. А из-за массовости потерь они после войны быстро реинтегрировались в общество, заводили новые отношения. Таким образом, две мировых войны свели традицию ношения траура к единичным случаям{94}.
Все это привело к тому, что из распространенного и естественного явления смерть стала чем-то необычным, ошибкой системы, трагедией. Люди перестали видеть смерть соседей и дальних родственников, публичный траур, тяжелобольных и умирающих, и «обычная» смерть будто бы исчезла.