Тайна Зинаиды Серебряковой

Елена Арсеньева
Тайна Зинаиды Серебряковой

Сентябрь выдался дождливый, ночами в яровизаторе стоял крепкий дух мокрых кирзовых или резиновых сапог, неохотно просыхающих носков и телогреек, немытых тел (в баню, в соседнюю деревню, добрые крестьяне вывозили городских раз в две недели, чтоб не забаловались. Это вам не у папы с мамой!). С другой стороны, девчонки и парни были слишком молоды и неприхотливы, чтобы всерьез страдать от безумного сельского быта и переизбытка работы, и слишком затурканы, чтобы осмелиться протестовать: а вдруг отчислят из института?! Самое смешное, что спустя многие годы они вспоминали Веринский совхоз с искренним умилением, чуть ли не как лучшее время жизни. Ну а тогда – простывали, конечно. И болели.

На предмет выявления захворавших раз в неделю приезжал из института начальник медпункта. Аня решилась и пожаловалась, что ломит по вечерам поясницу, а внизу живота болит до невозможности. Врач деликатно повозил пальцами по ее животу и ахнул: «Здесь больно? А здесь? Да у тебя же аппендицит вызревает! Поедешь с нами в город, тебе в больницу надо, и как можно скорей!»

– Какой аппендицит вызревает? – с изумлением спросили в поликлинике, куда Аня пошла только наутро, хорошенько намывшись и выспавшись в своей родимой постели. – Ну и коновалы у вас в институте. У девчонки пиелонефрит! В стационар, и поскорее!

Аню положили в больницу, и началось что-то страшное. Капельницы, переливания крови, уколы, уколы, снова уколы, килограммы таблеток, хмурые лица врачей, мамины слезы… Спустя месяц доктора неохотно признались, что лечили девочку не от того. На самом деле у нее, конечно, не аппендицит, но также и не пиелонефрит. Всего-навсего воспаление придатков. Ошибка в диагнозе – бывает. К сожалению, процесс пошел по трубам в матку и дальше в брюшину, так что возникала прямая угроза перитонита. Правда, большие дозы антибиотиков должны были помочь…

Помогли. Воспаление остановили. Правда, оставили внутри у Ани сущую пустыню. О том, что она стала стерильной, ее в больнице не предупредили. Или врачи не знали, или сочли это такой мелочью по сравнению со спасением ее молодой жизни…

– К сожалению, вы не сможете родить, – сказали ей спустя десять лет. – Такое ощущение, что в вашей матке напалмом все выжжено. Эмбриону там просто не за что уцепиться!

Не за что уцепиться их с Димой ребеночку…

Сначала Аня никак не решалась сообщить об этой жути мужу. Но он сам понял: что-то случилось.

Кое-как вызвал Аню на откровенность, а потом плакал вместе с ней, будто мальчишка, у которого отобрали игрушку. Только сейчас оба поняли, как хотели, оказывается, ребенка. Дитя должно было увенчать их любовь, а вместо этого…

– Мы все переживем, – наконец мужественно сказал Дима. – Мы любим друг друга, ну что же, это нам такое испытание выпало. Главное – наша любовь.

Легко сказать!

Аня всегда была ревнива, а теперь началось что-то ужасное. К красивым женщинам, которые так и норовили отнять у нее мужа, прибавились их дети. То и дело в голове вспыхивали картины, как вежливый Дима уступает в автобусе место женщине с ребенком, любуется малышом, а потом выходит вместе с ними, не доехав до своей остановки, – и больше не возвращается… Ну и все в этом же роде, этакий бесконтрольный полет больного воображения, отчего у Ани начинались истерики, и на голову безвинного Димы выливались такие ушаты упреков и слез, что ей потом самой было стыдно. Она рыдала, вымаливала прощение у оскорбленного мужа, проклинала себя, кричала, что он должен ее бросить, что счастье кончилось.

– Нам, знаешь, что надо сделать? – сказал однажды измученный Дима, у которого уже во рту пересохло от клятв в вечной любви и верности. – Нам надо усыновить ребенка!

* * *

– Трусы-то хоть с нее сними, – проворчал Серый, неодобрительно наблюдая, как Рыжий вскочил на колени рядом с девушкой и начал расстегивать джинсы. – Больно суетишься, еще промажешь.

– А ты не желаешь присоединиться? – Рыжий задрал красное платье и схватился за Лидины бедра потными, горячими руками. И тотчас мелко захохотал, когда она забилась, заметалась по кровати, пытаясь вырваться. – Глянь-ка! Девочке не терпится! Она тебя зовет, Серый. Она хочет сразу с двумя!

Серый смачно плюнул на пол и вдруг пошел к двери.

Лида, разлепив залитые слезами глаза, с неким подобием облегчения смотрела на его сгорбленную, удаляющуюся спину. Если Серый уходит, значит, придется перенести только Рыжего. Нет ничего более мерзкого, чем копошащийся на тебе мужик, а уж если их двое… Тогда лучше умереть сразу, сразу. Все равно ведь не пережить такого!

И вдруг с ошеломляющей, ледяной ясностью она поняла, что пережить изнасилование у нее всяко нет никаких шансов. Ее просто не оставят в живых!

Она зажмурилась, давясь криком.

Вдруг руки, мявшие Лиде бедра, оставили ее в покое. Кровать резко колыхнулась – это Рыжий соскочил на пол, кинулся в коридор:

– Серый! Ты куда?! Погоди! Ты что, рехнулся – уходить?!

– Ты сам рехнулся, как я погляжу! – донесся до Лиды угрюмый голос Серого. – Мало тебе лялек? Мы сюда за чем пришли? Хрены греть? Мы за делом пришли! Я-то думал, ты и впрямь такой битый-перебитый, как заливал. А ты просто фраер поганый и больше никто. Мозгов у тебя нет, одна палка из штанов торчит. Сейчас знаешь какая наука? Да по твоей жиже нас найдут, как по отпечаткам пальцев. Охота тебе сесть, да? Охота? Ну а мне – неохота! Иди, иди трахайся! А я лучше пока приберу кой-какое барахлишко. Фарфорчик этот… Сонька дело говорит: тут добра на десятки, а то и на сотни тыщ!

– Погоди, Серый! – испуганно зачастил его сластолюбивый приятель. – Ничего не трогай! Это не про нас! Если даже Женька не осмеливался толкануть сии уникальные вещички знающим людям и наварить на них хорошие бабки, то мы, со свиным нашим рылом, запросто завязнем. С этим барахлом ведь не придешь просто так в комиссионку. Коллекционное шмутье! Женька вернется, живо сунет ментам список похищенного – и готово. Кранты нам! Хоть в Москву свези, все равно найдут. Нет, возьмем, как договаривались, только тайничок. По сорок тысяч баксов на брата – и все, поминай как звали!

– Тогда времени не трать, а выдаивай из нее, где тайник! – уже менее суровым голосом ответил Серый, и приятели снова вошли в комнату.

– Выдою! Я уж выдою! – угрожающе посулил Рыжий, поспешно застегивая джинсы и поливая Лиду ненавидящим взглядом.

Она все это время не валялась, конечно, в позе нетерпеливого ожидания: успела скатиться с кровати и, прижимая одной рукой отчаянно нывший живот, а другой пытаясь отклеить пластырь со рта, на цыпочках подбежала к окну.

Боже мой! Да что за система задвижек у Евгения?! Эти штуковины только профессионалу-медвежатнику открывать. А за окном – решетки… Крепко бережет Евгений свои сокровища.

– Ах ты тварь! – зашипел Рыжий, который как раз вошел в комнату. – Не улетишь, птичка, и не надейся!

– Погодите, погодите! – бестолково затвердила Лида, выставив вперед руки. – Не трогайте меня! Я правда не знаю, где тайник, но я постараюсь его найти – если вы меня отпустите потом. Дайте слово, что отпустите!

– Конечно, отпустим, – легким голосом сказал Рыжий. – На хрен ты нам сдалась, подруга?

Ох, как хотелось ему поверить… Но ничего не оставалось, как проглотить ком слез, рвущийся к горлу, и еще раз оглядеть комнату.

Где же этот поганый тайник?!

Примерно год или два назад ограбили ее соседа, и Лиду пригласили в понятые. Ограбили виртуозно: не прорывались сквозь блокаду замков и сигнализации на входной двери, а вскрыли квартиру скромных пенсионеров, живущих этажом выше и проводивших практически все лето на даче, проделали дыру в полу и таким образом проникли «на объект». Там тоже шла речь о богатом антиквариате. А у пенсионеров не тронули ничего – вот разве что дверь сняли с петель да пол разворотили.

Надо сказать, Лида тогда накрепко изуверилась в мыслительных способностях ментов. А ведь слово «мент» как бы созвучно со словом «менталитет», происходящим от латинского mentalis – «умственный». Где там! Никому и в голову не пришло, что несчастные пенсионеры были в сговоре с бандюгами и получили хорошую мзду за пролом своей двери и пола. То-то они держались на диво стойко, ни слезинки не проронили насчет попорченного добра, а потом незамедлительно сделали дороженный ремонт в своем старом сарае!

Что касается ограбленного Лидиного соседа, то воры отыскали его тайник: изобретательный любитель антиквариата хранил заначку в подлокотнике развалистого кресла. Стоило отвернуть кругляшок, скреплявший пышные складки обивки – и пожалуйста, погружай руку в недра кресла и бери. Хозяин поведал, что взяли тридцать тысяч долларов, но у Лиды осталось такое чувство, что он нарочно занизил сумму…

Это достопримечательное событие своей жизни она и вспоминала сейчас, лихорадочно шаря глазами по комнате Евгения. В устройстве тайников всегда есть своя логика. Психологическая закономерность! Интеллигенты прячут деньги в книги и картины, хозяйственные женщины – в белье или продукты, в холодильники, наконец. Люди высокомерные, считающие себя лучше других, лезут на потолок, к люстрам. Ограбленный сосед обожал смотреть телевизор и, наверное, испытывал особое удовольствие, положив руку на многодолларовый подлокотник кресла.

Какое место в квартире может быть настолько значительным и любимым Евгением, чтобы он устроил там тайник? Кровать. Конечно, кровать! Она вспомнила поцелуи Евгения, все его назойливые выпуклости, которые к ней прижимались, – и конвульсивно согнулась. Вот сейчас ее вырвет, вырвет прямо сейчас от ненависти ко всем мужикам на свете, которые созданы нарочно для того, чтобы причинять страдания женщинам. Ослабевшие ноги не держали, и Лида тяжело опустилась на пол, прильнула к нему щекой, уже не обращая внимания на пыль и мусор. Интересно, как ее паршивую сестрицу не раздражала такая грязь? Из-под покрывала свешиваются затасканные простыни неопределенного цвета, а под кроватью валяется собачья подстилка. Хотя нет, назвать это ложе подстилкой язык не повернется. Честное слово, сразу видно, кого по-настоящему любит Евгений! Если с девками своими неделями валялся на одних и тех же линялых простынях, то чехол на подстилке Анри Четвертого из натурального бледно-желтого шелка в синеньких цветочках. Неслабо. И эти цветочки… Вроде бы гербом Бурбонов была лилия? Это, правда, колокольчики, но все равно – из семейства лилейных. И мягко же, наверное, спит Анрио, судя по толщине матрасика…

 

«Да ведь тайник Евгения – вот он, – вдруг ошарашенно подумала Лида. – Я его нашла!»

Не было никаких сомнений. Иногда ей приходили в голову такие вот судьбоносные догадки, напоминающие озарения, и, по вещему холодку в кончиках пальцев, она всегда знала, что найденный ответ – единственно верный из всех возможных.

Первым побуждением было вскочить, радостно заорать, тыча пальцем в драгоценную подстилку, но она немедленно спохватилась и одернула себя:

«Идиотка! Не отдавай им деньги! Заморочь им голову, а деньги возьми себе. То, другое дело, еще вилами на воде писано, а эти деньги – вот они!»

От изумления Лида забыла о боли и о своих мучителях – несколько преждевременно, как выяснилось, потому что в следующий миг руки Рыжего с силой вцепились в ее плечи и чувствительно тряхнули:

– Время тянешь? Дурачишь нас? Думаешь, пожалеем тебя? Хрена с два! Серый! Давай шнур!

Лида оглянулась. Мрачный, нахмуренный Серый приближался к ней, держа что-то вроде черной резиновой скакалки, на которой Лида некогда до одури прыгала во дворе.

«Откуда у них моя скакалка? – подумала Лида тупо. – И зачем она им?»

Ей незамедлительно дали понять – зачем. Серый проворно сделал на шнуре петлю и накинул ее на шею Лиде прежде, чем та успела отпрянуть.

– Ну, посмотрим, крепкая ли у тебя шейка! – проворчал Серый и медленно стянул петлю на Лидином горле.

Она захрипела, зашарила руками, пытаясь поймать шнур, однако Рыжий крепко стиснул ей запястья.

Петля ослабела. Пережив мгновение сосущей пустоты в легких, Лида со всхлипом хватала воздух, хрипела, вымаливая пощаду.

Рыжий раскраснелся и вспотел. Серый смотрел брезгливо:

– Где бабки? Ну? А то сейчас снова давить начнем!

Лидины губы слабо шевельнулись. Она уже хотела сказать: «В собачьей подстилке!» Но промолчала… может быть, потому, что краешком сознания понимала: откроет тайну – и тогда Серый придушит ее уже всерьез. За элементарной ненадобностью!

Хотя он и сейчас, похоже, не намеревался шутить… Петля затянулась вновь, и внезапно не осталось никаких мыслей – ничего, кроме звона в ушах и огненных пятен перед глазами, которые в какое-то мгновение вдруг затянуло всепоглощающей чернотой.

– Елка-палка, – растерянно сказал Рыжий, который вглядывался в закатившиеся глаза жертвы и первым заметил, как исполненный муки взор погас. – Эй, Соня, ты чего?

Он тряхнул девушку за плечи, и голова ее безжизненно запрокинулась.

– Да ну, это шутка! – напряженным, басистым голосом сказал Серый, пытаясь ослабить петлю, но руки вдруг задрожали и перестали ему повиноваться.

– Ни хрена себе шутка! – прошептал потрясенный Рыжий, глядя на страдальчески оскаленный рот девушки. – Да она ведь… мать моя женщина! Сонька-то померла! Ты ж ее убил!

– Ладно, не психуй, – бросил Серый. – Знал, на что шел, – чего теперь детсадника из себя корчишь? Давай быстренько ноги отсюда делать, понял?

Рыжий, шныряя глазами по комнате, нервно тер руками горло, словно Серый душил именно его, а не девушку.

– Понял, – наконец прошептал он и послушно пошел было в коридор – почему-то на цыпочках, высоко поднимая ноги, – как вдруг шатнулся к стене, услыхав мощный удар в дверь.

Из дневника З.С., Харьков, 1920 год

Борькин дом стоял на противоположном берегу Муромки, недалеко от нашего Нескучного. Я так любила Нескучное, что даже представить себе жизни без него не могла. Мы сроднились с этим домом, с этим садом, с этим воздухом. И Борис был как бы частью всего этого – невыразимо родной и в то же время не такой, как, например, остальные кузены или братья. Он был знакомым до каждого вздоха – и в то же время другим, таинственным. Чувствовала я себя с ним и спокойно, и тревожно. Я ведь выросла в деревне и не отворачивалась смущенно, когда видела, как петух вскакивает на курицу, кобель лезет на сучку, как бык покрывает корову – это была повседневность, обыденность. А деревенские девки? Я с ними дружила, они разрешали мне рисовать себя и не жеманились, когда болтали о жизни, о любви, о том, что происходит между парнями и девками после вечорок, между мужиками и бабами по ночам. Некоторые мои подруги уже замуж повыходили и тоже рассказывали, как это все случается между супругами. И я знала, что это случится между нами с Борей, когда мы поженимся. Это меня страшно волновало, я это представляла себе, во сне иногда видела… такие смутные, мутные бывали сны! Но вот что удивительно: как ни пыталась я представить на месте Борьки кого-то другого, ну, не знаю, кого-то из знакомых гимназистов или студентов, – никак не получалось. Это было стыдно и смешно. И противно. Стоило же о Борьке подумать – все, в голове туман, в теле какие-то такие ощущения… Не то постыдные, не то романтические. В общем, правильно он говорил, что мы были созданы друг для друга!

Теперь я все это довольно связно могу изложить, а тогда, в те дни, когда мы были просто влюбленными, мы жили как в чаду. Помню тот день в мае: мы сорвали первые ветки вишни и черемухи, и знали, что скоро весь сад будет белый и душистый: за эту ночь (шел теплый дождичек) весь он оделся в зелень, и луга сделались усеяны цветами, а поля стояли ярко-зеленые, всходы чудные! Вот эти первые ветки вишни и черемухи – было наше тогдашнее состояние, а сад, который вскоре станет белым и душистым, – это наше будущее, которого мы ждали с таким нетерпением.

Теперь мне сладко вспоминать даже те волнения, которые нас обуревали. Мы уже считались женихом и невестой (правда, только для самых близких, а от остальных это был такой секрет Полишинеля[4]), но свадьбы предстояло ждать два года – до окончания Бориного института. Боря уехал на практику. Он ведь выучился на инженера-путейца, ему надо было практику проходить, и можно представить, как я волновалась из-за того, что его назначили в Маньчжурию, а он взял и выбрал Лаолян! Ведь это происходило в 1904 году, война с японцами началась, и легко представить, как мы все за него боялись.

Меня тогда спасала только живопись. Да так всегда было, с самого детства. С самого раннего детства я привыкла смотреть на «художество» как на «дело жизни». Как забавно вспомнить, что мы все ни у кого не учились. У нас в семье всегда так было: как только ребенок рождается, дают в руки карандаш – и сразу рисуем! Ну вот, значит, живопись спасала и книги. Я тогда, помню, все Пушкина читала:

 
Цветок засохший, безуханный,
Забытый в книге вижу я,
И вот уже мечтою странной
Душа наполнилась моя.
 
 
Где цвел? Когда? Какой весною?
И долго ль цвел? И сорван кем?
Чужой, знакомой ли рукою?
И положен туда зачем?
 
 
На память верного свиданья
Или разлуки роковой?
Иль безутешного страданья
В глуши полей, в тиши лесной?
 
 
И жив ли тот? И та – жива ли?
И ныне где их уголок?
Или они уже увяли,
Как тот неведомый цветок?
 

Может быть, неточно цитирую, но так уж запомнила – на всю жизнь.

Ах, сколько цветов тогда положила я в разные книги «на память верного свиданья или разлуки роковой» – имея в виду, конечно, свидание и разлуку с Борисом! И сколько цветов я тогда нарисовала акварелью! Необязательно какие-нибудь пышные, садовые, а самые скромные, вроде душистого горошка или татарника. Стихи и цветы помогли мне дождаться Бориса и не сойти с ума от тревоги за него.

Потом он еще не раз бывал на Дальнем Востоке, ему очень тяжело приходилось, но в такой опасности, к счастью, не оказывался. Как вспомнишь, сколько страхов я всегда за него переживала… а когда он заболел в последний раз, почему-то никакого предчувствия, ничего не было, я была спокойна – и горе на меня обрушилось как лавина!

* * *

Это случилось два года назад – Джейсон тогда в очередной раз собрался жениться. Бывали у него в жизни такие периоды, когда задача продолжения рода ставилась его стареющими родителями особенно остро, да и самому делалось как-то… одиноко. Джейсон был по гороскопу Дева, то есть самодостаточный работоголик, но что-то все-таки произошло в тот день: магнитная буря, или метеоритный рой пролетел в опасной близости к Земле, или просто, как говаривал русский дедушка, моча в голову ударила, – однако Джейсон напечатал на своем личном ноутбуке письмо и отправил его на адрес московского брачного агентства «Русский Гименей». Он недавно на этот сайт случайно наткнулся и просмотрел его из чистого любопытства. Джейсона всегда интересовала его историческая прародина! Его поразило количество мужчин, желающих связать свою судьбу именно с русской. Писали почему-то всё больше из северных стран: Норвегии, Швеции, Финляндии. Видимо, русских невест там ценили за морозоустойчивость. Среди объявлений были очень смешные. В некоторых с точностью до сантиметра указывались параметры невесты, в других назывались немыслимые блюда, которые барышня должна уметь готовить. А один чудак (помнится, из США, штат Южная Дакота) даже перечислил несколько поз из «Камасутры», которыми обязана овладеть невеста. При этом житель Южной Дакоты категорически настаивал на нерушимой девственности кандидатки…

Джейсон тогда долго и тупо думал, как совместить «Камасутру» с девственностью, пока до него не дошло: да ведь южный дакотец (дакот? дакотианец?) просто шутит. Ведь эти объявления никого ни к чему не обязывают. Ну, получишь в ответ десяток писем с фотографиями, ну, посмотришь на хорошеньких девушек…

Дед еще говорил: «За спрос денег не берут». И он очень хотел, чтобы внук женился именно на русской.

Отчасти именно поэтому Джейсон отправил в Москву письмо следующего содержания: «Австралийский бизнесмен с русскими корнями, 37 лет, рост средний, телосложение среднее, глаза карие, волосы каштановые, ищет «тургеневскую девушку» для приятного знакомства, а при взаимной симпатии – и с более серьезными намерениями. Внимательно рассмотрю всякое предложение».

Черт его знает, откуда взялась вдруг эта «тургеневская девушка»! Правда, накануне он как раз перечитывал «Вешние воды»…

Что это, собственно, такое – «тургеневская девушка»? Джейсон вдруг вспомнил, как у Валентина Катаева (Катаева Джейсон тоже очень высоко ценил и частенько перечитывал, от «Паруса одинокого» до «Вертера») юный Петя Бачей, томящийся от первой любви, «наскоро смешав Татьяну, Веру, Асю, Джемму, оставив загробный поцелуй Клары Милич и прибавив черный бант в каштановой косе, в конце концов получил «ее» – ту единственную, нежную, на всю жизнь любимую и любящую…»

Джейсон невольно захохотал и подумал, что каштановые волосы его бы не устроили. У него у самого они каштановые! Он всегда предпочитал блондинок – как и положено джентльмену.

Поразмыслив, он изменил в тексте своего брачного запроса одну фразу: «…ищет светловолосую «тургеневскую девушку». И отправил письмо, не зная, что посеял бурю.

Еще благодарение Господу, что не дал по привычке электронный адрес своего офиса! Стоило только представить себе, как три его секретарши, любительницы мыльных опер, день за днем открывают эти бесчисленные письма с прикрепленными к ним фотографиями неземных красавиц…

Сначала Джейсон прилежно читал письма, потом ему это надоело, и он начал только просматривать фото, поражаясь количеству и качеству женской красоты со штампом «Made in Russia». У него просто глаза разбегались. Каждую, ну натурально каждую из этих барышень можно было брать за руку и вести в Голливуд, чтобы наповал убить местных разборчивых боссов. Но вот беда – сердце Джейсона при виде их не дрогнуло ни разу. Он не очень-то много знал о настоящей любви, но, судя по Тургеневу, сердце должно было дрожать. Более того – обязано!

И вот как-то раз…

К тому времени поток писем несколько пошел на убыль. Впрочем, Джейсон уже втянулся в этот ритм жизни: как бы поздно ни возвращался из офиса, обязательно находил час-другой, чтобы полюбоваться очередными красавицами, с сожалением вздохнуть и вписать в заготовленный трафарет имя:

 

«Многоуважаемая Марина (Людмила, Нина, Татьяна, Светлана и т. д.)! Очень признателен вам за ответ. Вы действительно необыкновенно красивая девушка, и я надеюсь, немало найдется мужчин, желающих предложить вам руку и сердце. К сожалению, я вынужден извиниться за причиненное беспокойство. Еще раз благодарю вас за ваше внимание. С глубоким почтением, ваш искренний друг Джейсон Полякофф».

Очень вежливо и очень обтекаемо. И очень глупо. Но в самом деле, как должен выглядеть ответ с отказом? Главное, чтобы не обиделась, хотя все равно ведь обидится…

И вот он открыл очередное послание.

И увидел ее.

Знаменитый на всю Австралию экспортер шерсти, миллионер Джейсон Полякофф почувствовал, как дрожит у него сердце. Он был взрослый, трезвый человек, он прекрасно понимал, что фотография может отчаянно льстить человеку, история знает случаи, когда люди переживали из-за таких вот лживых портретов истинные трагедии! Не Генриху ли Восьмому прислали очаровательное изображение Екатерины Арагонской, а при виде оригинала он с трудом удержался, чтобы тут же не отрубить прекрасной даме голову? Почему же Джейсон был уверен, что портрет не лжет?!

Не то чтобы она была такая уж красавица, хотя, конечно, исключительно хороша, прелестна. Но нечто более сильное, чем красота, сияло в глазах и таилось в уголках улыбающихся губ. Очарование, вот что это было. Или нет, возможно, немало нашлось бы мужчин, которые просто с удовольствием взглянули бы на это личико, улыбнулись – и пошли дальше своим жизненным путем, искать свою женщину.

Вот в чем штука! Это была женщина Джейсона! Единственная. Тот идеал, который существует в воображении каждого мужчины.

«Тургеневская девушка», словом.

И звали ее необыкновенно красиво – София.

Соня Богданова.

* * *

Дверь громыхнула еще раз, и тотчас вслед за этим раздался басистый собачий лай. А потом грохот и лай смешались в кошмарном хоре.

– Пес его вернулся! – сообразил Рыжий. – Прибежал домой, как ты и говорил! Бьется телом о дверь! Как бы не вышиб ее!

– Анри! – послышался в это мгновение пронзительный женский голос. – Мальчик, ты что здесь делаешь?!

Серый невольно передернулся. Его по жизни ужасно раздражали эти жеманные определения собачьих полов: мальчики и девочки. Кобели они и суки, а никакие не мальчики и девочки!

Если бы Серый умел мыслить отвлеченно, он непременно поразмыслил бы на тему, какая чушь лезет в голову человеку, вдруг обнаружившему себя на краю пропасти – в ту самую минуту, когда он меньше всего ожидал. Ведь сейчас они с подельником натурально очутились на краю пропасти! Но Серый не умел мыслить отвлеченно. Он просто стоял и потел, беспрерывно утирая пот со лба.

– Соседка! – едва шевеля губами, пробормотал Рыжий, и Серому стало чуточку легче. – Ничего, поблажит и уйдет.

Черта с два…

– Анри! – столь же пронзительно зазвучал второй голос: неестественно-ласковый и в то же время трусоватый, каким женщины почему-то часто говорят с соседскими собаками. – Голубчик, ты чего так развоевался?

Анри, понятно, не ответил – снова залаял.

– О зараза, еще одна приперлась! – едва слышно простонал Рыжий, мученически заведя глаза. – Обложили!

– Здрасте, Алла Ивановна! – поздоровалась первая соседка.

– День добрый, Олеся Петровна, – отозвалась Алла Ивановна. – Ой, нет, Анрюшечка, не надо мои туфли грызть, ты что?! Пошел вон, дурак!

– Да вы не дергайтесь, Алла Ивановна, – довольно хладнокровно посоветовала первая соседка. – Вы дергаетесь, а это его возбуждает.

– Отойди от меня! – Голос Аллы Ивановны взвивался все выше, и Серый страдальчески схватился за виски.

«Сейчас весь подъезд сбежится!»

Лай и визг вдруг затихли.

– Это мои лучшие туфли… – стонущим голосом проронила Алла Ивановна. – Я ж их в «Хрустальном башмачке» покупала. Они ж эксклюзивные…

– Плюньте в глаза тому, кто вам это сказал, – посоветовала первая соседка. – В «Хрустальном башмачке» только искусственная кожа, а в ней нога преет. Вы, главное, стойте спокойно. Анри не любит искусственную кожу, сейчас отстанет.

На какой-то миг воцарилась тишина. Слышно было только упоенное собачье чавканье.

– Олеся Петровна, – простонала Алла Ивановна. – Ради бога, уберите этого поганого пса!

– Куда ж я его уберу? – вопросила другая соседка.

– Откройте дверь и загоните в квартиру! По-моему, это неправда, что ему не нравится искусственная кожа. К тому же он очень скоро доберется до натуральной. Моей собственной!

– Ничем не могу помочь, – с ноткой злорадства сообщила Олеся Петровна. – Ключа-то у меня нет, Алла Ивановна.

– Как нет? – Голос Аллы Ивановны то вздергивался на истерический визг, то падал до шепота. – Вам же… Евгений Петрович вам же… всегда оставлял же…

– Всегда оставлял, а на сей раз оставил Соньке Аверьяновой. – В голосе соседки зазвенела обида. – И вот вам результат. Анри колотится под дверью, а где эта Сонька?

Рыжий и Серый разом оглянулись на дверь комнаты, где валялось безжизненное тело с резиновым шнуром на шее.

– Я здесь, – послышался вдруг чуть запыхавшийся голос. – Кто меня тут всуе поминает? Всем здрасте.

– Сонечка! – взвизгнула Алла Ивановна. – Наконец-то! Умоляю вас!.. Я больше не могу!

– Анрио, к ноге! – послышалась команда. – Да к моей ноге, придурок!

Вслед за этим послышался дробный перестук каблуков по ступенькам и хлопок двери этажом выше, из чего можно было сделать вывод, что Алла Ивановна наконец эвакуировала свою натуральную кожу вместе с остатками искусственной.

Но и Рыжего, и Серого ее судьба интересовала мало. Они как по команде двинулись из коридора в комнату, стараясь ступать как можно тише.

Девушка в красном платье по-прежнему лежала на полу, заведя глаза и не дыша.

– Ё-ка-лэ-мэ-нэ!.. – задумчиво прошелестел Серый. – Если Сонька там, на лестнице, кого же мы придавили, а? Ты ничего не мог перепутать, придурок?

– Да ты что?! – громким, возмущенным шепотом отозвался Рыжий. – Да я эту проститутку с пятого класса знаю!

Серый погрозил ему кулаком: тише, мол! – и снова вышел в коридор.

Следом прокрался Рыжий.

– Анри, ты что тут делаешь? – весело спросил на площадке голос той, чье тело они только что видели возле кровати, и Рыжий нервно дернул рукой, впервые в жизни ощутив желание перекреститься. – Ты почему на лестнице, а не дома?

– Это вам лучше знать, Сонечка, – ехидно отозвалась Олеся Петровна. – Это ведь вам Евгений Петрович оставил ключи от своей квартиры!

– Ну и оставил, ну и что? – грубо отозвался Сонин голос. – Надоело ему, что вы там в каждую дырку лезете, вот и отдал мне.

– Я… ах?! – послышался возмущенный вопль, и оглушительный хлопок двери возвестил, что оскорбленная Олеся Петровна ретировалась.

– Будешь так дверью бабахать, в следующий раз дом тебе на голову рухнет, никаких террористов не понадобится! – сердито крикнула ей вслед Соня и совсем другим тоном обратилась к Анри: – Дружище, что ж ты тут делаешь? А где Лида?

Серый и Рыжий уже привычно оглянулись на комнату.

Неподвижная, судорожно вывернутая нога. Красный подол. Краешек черного шнура.

– Ё-пэ-рэ-сэ-тэ! – выдохнул Серый. – Лида… Она ж говорила: «Я не Соня, а Лида!»

– Близнец?! – недоверчиво пробормотал в ответ Рыжий. – Да брось ты! Не было у Соньки никакого близнеца, я ж ее с пятого класса…

И едва успел увернуться – напарник целил кулаком ему в голову.

– Заткнись! – прошипел Серый, трясясь от ненависти. – Потом побазлаем, кто с кем в школе учился! Драть отсюда надо, понял? Ноги делать!

– Но как? – простонал Рыжий. – На окнах решетки! Давай лучше отсидимся, может, Сонька уйдет?

– Ну, раз Лиды нет, придется нам ее подождать, правда, Анри? – послышался в этот миг Сонин голос. – Садись вот сюда, со мной рядышком… Нет, погоди, я под себя сумку подложу, а то как-то холодно.

Рыжий шатнулся к стене, потому что ноги вдруг сделались как макаронины.

– А вдруг она тут до упора будет сидеть? – выдохнул он. – Или, чего доброго, полицию вызовет, чтоб дверь ломали? Увидит, что сестра не идет, перепугается – и…

– Я ж говорю – удирать надо! Доставай нашу пукалку.

Рыжий выдернул из кармана пластмассовый пистолет.

– Как настоящий, – мрачно хмыкнул Серый. – Чуть только выскочим – ткни Соньке в рожу. А я в пса из баллончика пшикну.

– Главное, не промахнись и в кого другого не пшикни, – посоветовал Рыжий. – В меня, например. Да и вообще – там еще осталось что-нибудь, в баллоне-то?

– Вот заодно и выясним, – хладнокровно ответил Серый. – В нашем деле главное – моральный перевес. Как выскочим – сразу лётом, лётом вниз по лестнице! Понял? Нет, погоди.

4Секрет Полишинеля – секрет, который всем и так известен, мнимая тайна.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18 
Рейтинг@Mail.ru