Белый отряд

Артур Конан Дойл
Белый отряд

V. В «Пестром кречете» собирается странная компания

Наш юный путник быстро шагал по дороге, напрягая все свои молодые силы, чтобы закончить путешествие до наступления ночи, однако нарастающая боль в ногах и усталость от непривычно долгого путешествия заставили его остановиться возле небольшого трактира на окраине Линдхерста. Ночь уже вступила в свои права. По временам бледный месяц робко выглядывал из-за быстро несущихся облаков и освещал дорогу, покрытую ночным мраком. Красноватый свет двух факелов у дверей трактира ярко освещал вход в этот невзрачный на вид дом с громадными щелями, через которые пробивался свет. Из окна торчала длинная жердь с подвязанным на ней пучком зелени – знак того, что в этом заведении подают спиртные напитки. Странный контраст составляли убогость дома и деревянные, искусно расписанные щиты с геральдическими знаками, что были прибиты под карнизом.

Увиденное говорило Аллену, что здесь он может рассчитывать на гостеприимство и дать отдых своим онемевшим членам. Из полуоткрытой двери до слуха Аллена доносились голоса: очевидно, посетители харчевни уже наслаждались приятным отдыхом среди шумной беседы за стаканом доброго старого вина, а раскаты громкого смеха, который покрывал гул голосов, доказывали, что в кабачке не пренебрегают горячительными напитками.

Аллен нерешительно встал перед дверьми трактира: с одной стороны, желание поскорее дать отдых уставшим ногам и утолить мучивший его голод склоняло его к тому, чтобы воспользоваться пристанищем, а с другой – робость, свойственная его возрасту и неизбежная при том затворническом образе жизни, на который он был обречен завещанием отца, мешала ему сразу привести в исполнение свое невинное намерение, тем более что до Минстеда, поместья его брата, оставалось всего несколько миль.

«Но вопрос в том, – рассуждал юноша, – как меня встретит брат, которого я совершенно не знаю и который пользуется дурной репутацией. Могу ли я рассчитывать на гостеприимство столь сурового человека, да еще в такой поздний час?»

Взрывы грубого хохота, донесшиеся из полуоткрытой двери «Пестрого кречета» – так назывался трактир, – не придали решительности Аллену, но он, оправдывая себя тем, что дом этот одинаково доступен для всех желающих найти в нем временный приют, толкнул дверь и уверенно вошел. Над открытым пылающим очагом, распространявшим вокруг себя клубы дыма, булькал огромный котел, еще более возбудив аппетит юноши; вокруг очага в самых разнообразных позах расположилось около двенадцати человек, которые встретили нашего юного клирика дружным гоготом. Аллен в недоумении остановился, вглядываясь сквозь дымовую завесу и не понимая, что послужило поводом для такой странной встречи со стороны совершенно незнакомых ему людей. Пока он стоял с широко раскрытыми глазами посреди комнаты, какой-то горлан громче всех потребовал у хозяйки хмельного меду, чтобы достойным образом приветствовать нового гостя и, конечно, за его счет. Другой, с пьяной рожей, не менее нахально требовал того же, упрекая хозяйку в том, что она не заботится о соблюдении старинного обычая «Пестрого кречета».

Госпожа Элиза, хозяйка веселого кабачка, едва успевала наполнять стаканы гостей пивом, медом или вином, сообразно вкусам каждого из них, и, видя недоумение молодого посетителя, стала объяснять ему, что это старинный обычай «Пестрого кречета» – пить за здоровье последнего гостя и за его счет.


– Согласны ли вы, молодой сэр, поддержать его? – обратилась к нему хозяйка.

– С большим удовольствием, добрая госпожа, – ответил Аллен, – но я могу предложить за угощение всего лишь два пенса, мой кошелек, к сожалению, совсем тощ.

– Сказано честно и прямо, мой скромный монашек! – услыхал вдруг Аллен чей-то густой бас и почувствовал на своем плече тяжелую руку.

Быстро оглянувшись, он, к немалому изумлению, узнал Джона Гордля.

– Клянусь вечным спасением моей души, аббатство Болье потеряло двух лучших людей. Теперь там остался единственный человек, похожий на живого, – аббат, хотя я его недолюбливаю, а он меня, но кровь у него горячая. А прочие – кто они?

В порыве негодования пьяный Джон продолжал:

– В течение двух месяцев моего пребывания в монастыре я слишком хорошо узнал их серую жизнь и никогда не соглашусь вернуться к ним. Ты себе и представить не можешь, как я рад, что наконец-то мне удалось вырваться от них, хотя и не совсем почетным образом.

– Но зачем же тогда вы пошли туда? – недоуменно спросил Аллен.

– Мой милый мальчик, все дело в том, что я был глуп, как баран, и не мог отличить зерно от плевел; к тому же меня отвергла особа по имени Маржери Олспи, в которую я влюбился до умопомрачения; вот, господа, почему ваш покорный слуга очутился за этими проклятыми стенами.

В это время хозяйка поставила поднос, уставленный стаканами и кубками, наполненными медом и искрившимся вином, а миловидная девушка, очевидно прислужница, внесла за ней блюдо, распространявшее по всей комнате соблазнительный запах.

Захмелевшие гости с восторгом приветствовали появление хозяйки и ее помощницы и тотчас принялись за поглощение жаркого, не забывая запивать его напитками. Аллен со своей порцией скромно уселся в отдалении, откуда мог свободно наблюдать за шумной компанией, обычной для всех кабачков Англии, но совершенно незнакомой ему.

Помещение, в котором очутился Аллен, напоминало, скорее, конюшню. Седла, уздечки, оружие и другой хлам, висящие на вбитых в стену кривых гвоздях, были освещены несколькими факелами, воткнутыми в стены.

Чад, исходивший от камина, делал обстановку еще более фантастической для Аллена, но более всего его интересовали посетители. Трое или четверо из них, судя по одежде, были лесниками; на самом почетном месте, у камина, сидел певец, о чем можно было судить по арфе, которой он, по-видимому, очень гордился, несмотря на то что на ней недоставало нескольких струн; дальше сидели несколько крестьян в скромных одеждах, с пьяными физиономиями и всклокоченными волосами, кое-кто был одет в невообразимые костюмы, даже не позволявшие судить о роде занятий, разве лишь о том, что эти джентльмены были большими поклонниками Бахуса; наконец, наш старый знакомый, Джон Гордль, игравший не последнюю роль среди кутил, дополнял столь поразившую юношу яркую картину беззастенчивой обывательской жизни. Между прочим взгляд Аллена невольно упал на толстого человека, растянувшегося в углу комнаты на полу и громко храпевшего.

Бойкая хозяйка подметила его недоумение и объяснила Аллену, что это красильщик Уот, безобразно расписавший деревянный щит, предназначенный для вывески.

– Можете себе представить, молодой сэр, – говорила хозяйка с неподдельным отчаянием, – я поверила этому мошеннику и пьянице, а он испортил мне вывеску. Быть может, вы знаете, добрый господин, что это за птица такая – кречет?

– Кречет, – ответил Аллен, – это довольно крупная птица, похожая на орла. Я отлично помню, как мне показывал ее наш ученый брат Варфоломей. Но эта мазня, – он указал на деревянную доску, стоявшую в углу комнаты, на которой было намалевано тощее чудовище с пестрым телом, – скорее, похожа на какого-нибудь дракона, умершего от пятнистого тифа.

– О боже мой, Пресвятая Владычица, что подумали бы благородные джентльмены, проезжающие по этой дороге, если бы увидели подобную вывеску! А ведь иногда здесь проезжает сам его королевское величество. Пропала бы тогда моя гостиница! О, мошенник, пьяница, а я ему еще поверила, – причитала хозяйка, – как дура, угощала его на славу. Теперь же он храпит и никак его не добудишься!

– Не стоит предаваться такому отчаянию, добрая женщина, – сказал миролюбиво Аллен, – я попытаюсь исправить дело, дайте только краски и кисти.

Он быстро принялся за работу, а госпожа Элиза, видя, что он не требует ни вина, ни эля, сразу почувствовала симпатию к молодому монаху и начала рассказывать ему о посетителях трактира.

– Вот это, – говорила она, – лесники, доезжачие[14] королевской охоты, это певец Фойтиг Уилл, он много лет бродит по этим местам и хотя мало платит и много пьет, но всеми любим; грудинка на вашей тарелке станет куда аппетитнее, если вы услышите, как он поет «Подвиг Товии»[15]; впрочем, вам скоро предстоит в этом убедиться: он начнет петь, как только благородное вино разгорячит его кровь.

– А это кто? – в свою очередь полюбопытствовал Аллен, указывая на посетителя в меховом плаще, сидевшего неподалеку от певца.

– Это продавец пилюль и мазей, человек очень сведущий в насморках, дизентерии, нарывах и прочих болезнях, – ответила госпожа Элиза. – Как вы заметили, он носит под рубашкой изображение святого Луки, первого врачевателя, но избави бог меня и моих близких от необходимости прибегать к его помощи. Его сосед – зубодер; его сумка полна зубов, вырванных на последней Винчестерской ярмарке, откуда он идет; мне кажется, что в ней больше здоровых зубов, чем больных. Несмотря на то что это очень полезный и опытный человек – зрение его ослабло, но руки по-прежнему сильны, вот почему я не рискнула б дать ему вырвать зуб. Остальные же либо крестьяне, либо наемные работники.

– А кто этот юноша? – продолжал Аллен. – Должно быть, очень важная персона, раз он с таким высокомерием смотрит на окружающих.

 

– Как же вы неопытны, мой друг, сразу видно, что вы плохо знаете людей. Только люди невысокого происхождения могут так задирать нос, как этот школьник из Кембриджа. То ли дело благородные рыцари, они никогда не позволят себе обидеть человека каким-нибудь недостойным подозрением, как зачастую делают эти выскочки, у них всегда есть в запасе несколько добрых слов, их ласковая улыбка, обходительность, щедрость сразу располагают к себе. Немало их перебывало у меня за это время. Эти щиты, – хозяйка с гордостью указала на щиты, развешанные по стенам, – лучше всего доказывают, что эти благородные господа не брезговали моим скромным гостеприимством и не раз проводили ночь под моей крышей. Однако мне пора стелить постели. Да благословит тебя бог за твою доброту и поможет успешно завершить начатое.

С уходом хозяйки Аллен еще усерднее принялся работать кистью и невольно прислушивался к разговору у камина, тем более что дружная поначалу беседа стала принимать характер ссоры.

– Клянусь всеми святыми, теперь сэр Хамфри из Ашби будет пахать для меня свои земли! – кричал один из крестьян, потрясая кулаками и сверкая гневно глазами. – Мы несколько сот лет горбатились на него, заботились о его благосостоянии, а он вздумал теперь продавать нас, как последнюю скотину. Но час суда Божьего близок, таким беднякам, как мы, ничего не стоит в один прекрасный день пустить ему красного петуха. О, тогда мы посмотрим, что станется с этим великолепным замком и его благородным лордом!

– Точно сказано, дружище, – подхватил другой бродяга с пьяной физиономией, – ты будто сделан из стали, что высказываешься так смело! Другие боятся, хотя в глубине души чувствуют то же самое. Только ты забываешь в своем гневе, что, кроме знатных господ, опирающихся в своем бесправии на меч, у нас, бедняков, есть еще масса других врагов, в рясе, высасывающих под разными благовидными предлогами нашу кровь. Нам стоит бояться как кольчуги, так и тонзуры. Попробуй ударить одних, сейчас завопят другие, ударишь вторых – и первые берутся за шпагу. О, господи, когда эти дармоеды перестанут жить нашим трудом!

– Гм! Судя по тому, как ты проводишь время в «Пестром кречете», трудно придется тому, кто станет жить твоим трудом, – вмешался один из лесников.

– Это куда более честно, – ответил крестьянин, – чем красть оленей, вместо того чтобы их охранять.

– Глупое животное, если ты осмелишься еще раз разинуть свою пасть, то я заткну ее навеки этим ножом!

– Прошу вас, джентльмены, – вмешалась хозяйка, точно добросовестный констебль, исполняющий по привычке свой долг, – не делайте, ради бога, скандала, это позорит мой дом.

– Тысяча чертей! – прервал ее третий бродяга. – Клянусь святым Ансельмом, если уж дело пошло на то, мой кулак не уступит ножу лесника. Неужели нам придется гнуть спину не только перед господами, но еще и перед их холопами!

– Для меня нет другого господина, кроме короля, и я не позволю в моем присутствии дурно отзываться о нем!

– Ха-ха-ха! Ну и насмешил же! Хорош английский король, который ни слова не говорит по-английски. Как-то раз стою я, – начал бродяга, которого звали Дженкином, – у Франклинских ворот, вдруг подъезжает верхом король и кричит: «Ouvre»![16] По знаку руки я догадался, что надо открыть ворота, и почтительно стал дожидаться, пока он проедет. А он мне на это: «Merci!» – будто бы я ему ровня. Хорош английский король, про которого кричит этот дубина!

– Клянусь святым Гумбертом, если кто осмелится еще слово сказать против старого короля, то он будет иметь дело со мной, и это будет последнее слово в его жизни! – заревел как раненый зверь Джон Гордль. – Может, он и не говорит по-английски, но сражается как истый англичанин! Он, как настоящий рыцарь, дрался, пока вы, дармоеды, сидели дома и разводили клопов!



Внушительная фигура Джона Гордля заставила притихнуть горланов; никто не изъявил желания познакомиться с его огромными кулаками, и Аллен, к своему удивлению, заключил, что бывший член аббатства мог бы с бо`льшим успехом защищать короля, чем проповедовать слово Божье.

В наступившей тишине до слуха Аллена долетела беседа, происходившая в дальнем углу комнаты между лекарем, зубодером и певцом.

– Лучшее средство от чумы в настоящее время, – с видом знатока говорил лекарь, – бесспорно, сырая крыса с выпотрошенным брюхом.

– Помилуйте, я не понимаю, как такую гадость можно есть, – возразил зубодер. – Если бы ее немного поджарить или сварить, еще куда ни шло…

– Удивляюсь, как вам такое пришло в голову! Кто же станет есть подобную дрянь? – удивился лекарь. – Это наружное средство! Крысу надо прикладывать к опухоли или язве, и так как крыса сама по себе животное нечистое, то и вытягивает всякую нечисть из человека.

– А скажите, достопочтенный сэр, – спросил Дженкин, не слыхавший предыдущего разговора, – что, крыса вылечивает от черной смерти?

– Конечно, сын мой! – ответил лекарь.

– Жаль! – продолжал первый. – Черная смерть – единственный друг бедного английского народа. Хорошо еще, что не всем это средство известно.

– Как так? – удивился Джон Гордль.

– Э, дружище, видно, что тебе легко достается хлеб. Как же не понять того, что если половина людей погибнет, то другой половине станет житься привольнее на белом свете, – философски ответил Дженкин.

– Но ты забываешь, Дженкин, что черная смерть и вреда много несет, ведь после нее часть полей останется необработанной и там, где раньше были прекрасные нивы, теперь лишь пасутся стада овец, – возразил Дженкину один из бродяг.

– Не беда, – подхватил зубодер, – овцы дают подзаработать многим. Тут пригодятся и красильщики, и суконщики, и ткачи, и кожевенники…

– И зубодеры, – заметил один из лесников, – ибо от жесткого овечьего мяса у людей зубы станут крошиться, и их надо будет лечить.

Компания единодушно расхохоталась, а певец меж тем взял в руки арфу и стал щипать струны.

Не обращая внимания на окружающих, он сидел, уставившись в потолок, словно ища вдохновения в его прихотливых узорах, покрытых слоем копоти, потом вдруг смелой рукой провел по уцелевшем от невзгод струнам своей золоченой арфы и запел до того сальную и циничную песню, что кровь бросилась в лицо Аллену, и он, забыв про свою робость, с негодованием воскликнул:

– Не смейте петь такие гадости, это омерзительно!

Все присутствующие с гневом обрушились на бедного псаломщика, осыпав его градом упреков за столь непрошеное вмешательство, помешавшее им насладиться песней. Сам же певец, в порыве благородного негодования за выходку безусого мальчишки, наотрез отказался петь в этот вечер.

Один из захмелевших лесников закричал:

– Принесите скорее вина, чтобы царь певцов мог проглотить обиду, нанесенную этим дерзким мальчишкой, который может убираться ко всем чертям, если ему не по нраву наши песни!

Некоторые из бродяг бросились было приводить в исполнение наказ возмущенного собутыльника, и бедному Аллену, несмотря на темную ночь, пришлось бы продолжать свое путешествие, как вдруг раздался могучий бас Джона:

– Не сметь его трогать! Я беру его под свою защиту. Мой друг поступил опрометчиво, но его можно простить, так как песня действительно грязная – он не привык к таким. Если кто его тронет – будет иметь дело со мной!

– Все будет сделано как вам угодно, ваше преосвященство, – насмешливо воскликнул один работник, медленно приближаясь к Аллену; другие тоже последовали его примеру и надвигались на юношу и Джона Гордля с криками, что их обоих вышвырнут вон из трактира.

Джон медленно стал засучивать рукава своей куртки, обнаружив при этом мощные мускулы, а Аллен собирался уйти добровольно, увидев, к чему привело его необдуманное вмешательство. Джон уже был готов наказать смельчаков, как вдруг дверь «Пестрого кречета» широко распахнулась, и в комнату ввалился новый посетитель, к великому удовольствию госпожи Элизы, которая вместе с лекарем и зубодером, перетрусившими не на шутку, перебегала от одной группы к другой, пытаясь успокоить расходившихся посетителей и тем спасти репутацию отеля.

VI. Сэмкин Эльвард держит пари на свою пуховую перину

Человек, так неожиданно ворвавшийся в трактир «Пестрый кречет» и одним своим появлением водворивший порядок, – к облегчению госпожи Элизы, если помнит наш читатель, – был среднего роста, с могучей грудью и огромными плечами; его выдубленное непогодой и солнцем лицо с суровыми, резкими чертами, властно очерченным ртом и большим белым шрамом во всю левую щеку говорило, что этот человек привык смело смотреть в глаза смерти. По его костюму и вооружению можно было сразу догадаться, что это воин; его доспехи были испещрены следами от холодного оружия и стрел, свидетельствовавшими о том, что прибыл он из действующей армии. На груди его белого кафтана было изображение святого Георга на красном поле – лучшая награда храброму воину. Веточка только что сорванного дрока придавала его грозному облику элегантности и теплоты.

Несмотря на изумление, написанное на лицах посетителей трактира, наш храбрый воин, воскликнув: «Что я вижу? Милая дама!» – подобно коршуну, преследующему добычу, в мгновение ока очутился возле хозяйки, обнял ее за талию и крепко поцеловал, таким образом приветствуя единственную представительницу прекрасного пола. Вдруг его взгляд случайно упал на молоденькую служанку, и он, оставив госпожу Элизу, стремглав помчался за девушкой. Та быстро, словно лань, убежала по лестнице наверх, захлопнув за собой тяжелый люк и оставив храброго воина в весьма неловком положении, но он, отбросив смущение, вернулся к трактирщице и с удвоенным пылом принялся целовать ее, раскрасневшуюся от смущения.

– La petite[17] перепугалась, но это ничего, – проговорил он. – Ah, c’est l’amour, l’amour![18] Проклятый французский будто прилип к моему горлу. Надо скорее смыть его добрым английским элем! Клянусь эфесом, во мне ни капли французской крови! Я истинно английский стрелок Сэмкин Эльдвард, и скажу вам, мои друзья, – обратился воин к присутствующим, – что нет на свете ничего дороже, чем вновь чувствовать под ногами землю милой сердцу Англии. Лишь только моя нога ступила на берег, я бросился целовать коричневую землю не менее пылко, чем теперь тебя, ma belle![19] Однако, что же не идут мои канальи носильщики?

Вслед за этими словами в комнату вошли шестеро молодцов, каждый из которых нес на голове по большому тюку. Сэмкин Эльвард приказал разложить тюки на полу по порядку и начал проверять, в целости ли его добыча. Чего только здесь не было! Французская перина со стегаными одеялами, дорогая парча, белый бархат из Генуи, лионский шелк – словом, все, что могло бы осчастливить самую избалованную кокетку. Перебирая вещи и демонстрируя их присутствующим, он не преминул похвастаться, где и как они добыты.

– Вот, не угодно ли посмотреть, какая чудная работа, – говорил он не без гордости. – Эта кадильница, серебряный кувшин, золотая застежка и риза, шитая жемчугом, взяты мною при осаде Нарбонны в церкви Сен-Дени; я унес их, чтоб они не попали в чьи-либо нечестивые руки.

Убедившись в целости поклажи и освободив носильщиков, Эльвард, самодовольно потряхивая золотыми монетами в кармане панталон, воскликнул:

– А теперь, ma belle, будем ужинать, я думаю, что у меня хватит золотых, чтоб заплатить вам за парочку холодных каплунов, кусок кабаньего жаркого и стакан хорошего гасконского! Пока нам принесут закуску, мы выпьем за храбрых английских стрелков!

 

Усевшись вплотную к камину и усадив певца около нового гостя, посетители с восторгом приняли это предложение. Меж тем Эльвард, сняв с себя доспехи и уложив их на тюки, протянул к камину свои толстые ноги и наслаждался отдыхом со стаканом вина. Аллен смотрел на него, застыв в недоумении с кистью в руке: в его каталоге были люди злые и добрые, но этот был то свирепым, то великодушным, с проклятием на устах и улыбкою во взгляде. Каково это – быть таким, как он?

Эльвард подметил вопросительный взгляд молодого человека и с добродушной улыбкой протянул свой стакан, желая с ним чокнуться.

– Надо полагать, что ты никогда не видел воинов, мой мальчик, иначе не стал бы так таращиться на меня, будто мышонок, впервые вылезший из норки.

– Совершенно верно, я впервые вижу воина, – ответил Аллен.

– Cтоит лишь переплыть канал, и ты увидишь столько воинов, сколько пчел вокруг летка. О, какая это чудная жизнь, полная всяких приключений. Посмотрев на эти вещи, ты убедишься, как прибыльно это ремесло: воин сам себя вознаграждает за все труды походной жизни. Кто храбр, тот и богат. Итак, mes enfants[20], пью за здоровье моих бывших товарищей, и да здравствует Белый отряд!

Этот тост единодушно подхватили все присутствующие, и вмиг стаканы были опорожнены до дна.

– Клянусь своим мечом, друзья мои, – воскликнул Эльвард, – вы пьете как истые воины, и я обязан вновь наполнить ваши стаканы. Итак, mon ange[21], принеси-ка нам еще вина и эля. Как там поется в английской песне?

И Эльвард затянул грубым, фальшивыми голосом старинную песню:

 
За честь гусиного пера
И край, где гусь летал…
 

– но сам не выдержал и расхохотался, заметив, что лучше стреляет, чем поет.

В это время раздался голос певца, который с большим чувством и умением пропел эту старинную балладу стрелков.

 
Что вам сказать о луке?
Он в Англии был сделан
Проворными руками
Из тисовых стволов.
Стрелки, мы в сердце чистом
Храним наш лук из тиса
И Англию, взрастившую его…
 
 
А что сказать о людях?
Мы в доброй Англии росли
И землю нашу любим.
Стрелки мы, нрав наш крут…
Так наполняйте чаши —
Мы пьем за землю нашу,
Край, где стрелки живут!
 

Аллен с восхищением слушал искусного менестреля, простив ему в глубине души те неприятные минуты, что он испытал из-за первой песни; эта баллада, да и весь вечер надолго запечатлелись в его юной голове.

– Клянусь спасением моей души, – вскричал в восторге Эльвард, – отлично спето! Я много раз слыхал эту песню. В одном из походов Белого отряда, когда сам Симон Черный предводительствовал четырьмя сотнями храбрых стрелков, они хором пели эту песню, но лучшего исполнения я не слыхал!

Пока певец услаждал гостей пением, хозяйка успела накрыть стол на широкой доске, укрепленной на козлах, в центре поставила дымившееся блюдо с аппетитным содержимым.

Эльвард, с видом человека, знающего толк в еде, присел к столу и вскоре пришел в еще более благодушное настроение, весело болтая с окружающими.

– Меня поражает, друзья мои, что такие молодцы, как вы, сидят дома и прозябают в глуши, вместо того чтобы идти попытать счастье на войне. Насколько это прибыльно, вы можете убедиться, посмотрев на меня. Неужели, – удивился Эльвард, – вас не прельщает тот образ жизни, который веду я? Ем вкусно, пью, сколько душе угодно, друзей угощаю на славу, свою девчонку наряжаю в шелк и бархат, карманы мои всегда полны золотых. Года четыре тому назад, когда в битве при Бринье был убит Джеймс Бурбонский и уничтожена его армия, почти каждый английский стрелок имел в пленниках кто графа, кто барона. Питер Карсдейл, деревенщина, взял в плен самого Амори де Шатонвиля, владетеля Пикардии[22], и получил выкуп в пять тысяч крон, да еще коня со сбруей. Конечно, французская шлюха выманила их так же быстро, как француз их уплатил, но, клянусь честью, на что еще тратить деньги, как не на женщин? Согласна, ma belle?

– О, было бы очень скверно, если бы наши храбрые стрелки не привозили нам гостинцев из дальних стран, – ответила госпожа Элиза, польщенная вниманием воина.

– A toi, ma chérie[23], – ответил Эльвард, посылая ей воздушный поцелуй. – О, la petite показалась, a toi aussi![24] Mon Dieu[25], какой хороший цвет лица у этой девочки!

– Благородный сэр, – вмешался в это время кембриджский студент, до того хранивший упорное молчание, – насколько мне известно, шесть лет тому назад был заключен мир между нашим королем и Францией, вот почему мне странно, что вы говорите о войне, о походах и подвигах, когда никакой войны нигде нет.

– Так, по-твоему, я вру? – вскричал Эльвард, хватаясь за эфес.

– Боже избави, – проговорил в испуге студент, – я лишь хочу, чтобы вы меня просветили, вот почему осмелился задать вам подобный вопрос. Magna est veritas, sed rаrа[26], в переводе это значит, что все стрелки – благороднейшие и умнейшие люди.

– Вам, молодой человек, еще многому следовало бы поучиться, – заговорил воин более мирным тоном, польщенный похвалой студента, – неужели вас не научили, что, помимо внешних войн, государства одолевают внутренние распри, а во Франции идет непрерывная борьба. В такое-то время стыдно английским стрелкам сидеть дома и заниматься бабьими сплетнями. Вот сэр Джон Хоу пошел со своими молодцами к маркизу Монферратскому, чтобы сразиться с государем Миланским; теперь у нас осталось всего каких-то двести человек, но я уверен, что мне удастся пополнить ряды Белого отряда, в особенности если сэр Найджел Лоринг из Кристчёрча вновь наденет свои боевые доспехи и станет нашим предводителем.

– Ваш успех обеспечен, – воскликнул один из лесников, – если этот храбрый рыцарь опять появится на поле битвы.

– Клянусь зубом апостола Петра, – воскликнул Эльвард, – все это истинная правда. Сейчас я везу к нему в Кристчёрч письмо от сэра Джона Латура, который предлагает ему занять место сэра Джона Хоу. Я уверен, что он не откажется от такого предложения, в особенности если я приведу с собой несколько человек лихих стрелков. Не хочешь ли ты, лесник, быть одним из этих смельчаков? Смени рубанок на благородный крест.

– К сожалению, – отвечал лесник, – не могу принять этого предложения: у меня в Эмери-Даун молодая жена и ребенок. На кого я их оставлю?

Эльвард презрительно посмотрел на лесника и обратился к Аллену.

– Ну, а ты, юноша, не желаешь ли отведать настоящей жизни – жизни воина?

– О, нет, – ответил Аллен, – я человек миролюбивый, к тому же мне предстоит другая работа.

– Проклятие! – вскричал Эльвард. – Во всей доброй Англии не осталось больше настоящих мужчин, лишь бабы, переодетые в штаны. Чтобы вас всех черти забрали!

– Эй, лучник! Попридержи-ка язык! – заревел Джон Гордль. – Меня достало твое хвастовство, и я с удовольствием положу тебя на лопатки.

– Mon Dieu! – оживился Эльвард. – Наконец-то нашелся хоть один мужчина! Клянусь дьяволом и его супругой, твоя смелость мне по сердцу! Вот уже семь лет никто не осмеливался говорить со мной подобным образом. Если тебе удастся свалить меня, mon garçon[27], то я буду еще больше тебя уважать.

– Довольно болтовни и лжи! – заревел Джон, быстро сбрасывая куртку. – Я докажу тебе, что остались еще в Англии настоящие мужчины, получше тех, кто удрал во Францию грабить!

– Pasques Dieu![28] – вскричал Эльвард, снимая свой кафтан. – О, мой рыжеволосый друг, я вижу, что твоему сложению мог бы позавидовать любой. Вряд ли найдется во всем отряде смельчак, который пожелал бы с тобой сразиться. Однако ты вел размеренную жизнь последнее время, так что мои мускулы покрепче. Условимся же о закладе.

– У меня ничего нет. Если ты сам не раздумал, то выходи без всяких закладов.

– Браво, браво, mon garçon! Раз тебе нечего закладывать, то я готов бороться на следующих условиях: если тебе удастся свалить меня, то я даю тебе эту французскую пуховую перину, которая достойна короля; если же я тебя одолею, то ты дашь слово, что пойдешь со мной и будешь служить Белому отряду до тех пор, пока его не распустят.

Присутствующие восторженно одобрили его решение. Два противника вышли на середину комнаты и опытным взглядом начали окидывать друг друга, следя за каждым движением.

– Ну, что же, mon enfant[29], как ты желаешь, – подтрунивал лучник, – шиворот и локоть, или вплотную, или как получится?

– Иди ко всем чертям! – гремел Джон, размахивая огромными кулачищами. – Я тебя и без этих фокусов обработаю!

Мускулы его напряглись и высоко вздулись, подобно корням могучего дуба. Джон Гордль был значительно больше Эльварда, зато последний был чрезвычайно легок и проворен, что при его атлетической фигуре, бесспорно, давало ему право считаться одним из лучших борцов Англии. И не было в тот вечер более достойных соперников, чем эти двое.

Эльвард лишь выжидал удобного момента.

Громадный Джон скалой стоял на месте, ожидая действий противника, который переминался с ноги на ногу, как бы прицеливаясь к сопернику. Вдруг он налетел на Джона, с быстротой молнии обвив его ногами, но Джон оторвал его от себя с легкостью, будто крысу, и, швырнул в противоположный угол с такой силой, что Эльвард ударился головой в стену, но не упал.

– Ma foi![30] – воскликнул лучник. – Вы были близки к перине. Толкни вы меня чуть сильнее – и в гостинице появилось бы новое окно.

Проговорив это, он с еще большей осмотрительностью начал приближаться к противнику, потом, сделав один ложный выпад, внезапно прыгнул на Джона, причем ноги его обвились вокруг талии противника, а руками он ухватился за его бычью шею в надежде мощным толчком свалить на пол. Но Джон и в этот раз легко оторвал от себя лучника и с криком ярости попытался бросить его на пол с такой неимоверной силой, что кости Эльварда должны были бы разлететься вдребезги, если бы он, до тонкости изучивший все приемы борьбы, не ухватился с необычайным проворством за огромные плечи противника, а затем быстро отскочил от него..

Разозлившись, могучий Джон яростно устремился на противника, готовясь нанести ему окончательный удар, но, по неосторожности, слишком близко подошел к нему и дал возможность последнему воспользоваться этим преимуществом. Эльвард пригнулся к земле, в то время когда Джон собирался схватить его своими ручищами, и, обхватив противника, быстро перебросил его через голову. Очевидно, это было бы последнее путешествие громадного Джона, если б он, описывая в воздухе дугу и летя вниз головой, не угодил прямо в живот несчастного маляра, мирно храпевшего в своем углу. Тот, кряхтя, приподнялся на матраце, потирая с отчаянием свой живот и бормоча какие-то проклятия в адрес Джона, который, быстро оправившись, уже стоял посреди комнаты, тщетно уговаривая лучника еще раз померяться силой.

14Доезжачий – старший псарь, обучающий собак и распоряжающийся ими на охоте.
15Товия (Товий) – библейский персонаж.
16Открой (франц.).
17Малютка (франц.).
18Это любовь (франц.).
19Моя красотка (франц.).
20Дети мои (франц.).
21Мой ангел (франц.).
22Пикардия – большая область на севере Франции.
23Твое здоровье, милашка! (франц.)
24Твое тоже! (франц.)
25Мой бог (франц.)
26Велика истина, да редка (лат.).
27Мой мальчик (франц.).
28Бог мой! (франц.)
29Сын мой (франц.)
30Клянусь честью! (франц.)
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18 
Рейтинг@Mail.ru