Маг полуночи

Дмитрий Емец
Маг полуночи

– Это где? – с большим сомнением спросил Мефодий.

– В центре города. И одновременно чудовищно далеко от Москвы. Видишь ли, когда в игру вступает пятое измерение, картина мира резко меняется. Далекое нередко приближается, а ближнее отодвигается. Например, Камчатка и Кремль оказываются почти в одной точке, а от твоей ноздри до глаза нужно неделю ехать на поезде… Напрасно смеешься. Я, конечно, преувеличила, но не так сильно, как тебе кажется.

– Странно… Я думал, магические здания строятся где-то далеко, на островах в океане, в горах, в лесу, а тут прямо в центре города! – сказал Мефодий.

– Видишь ли, это по необходимости. Темным и белым магам хорошо. Их магия никак не зависит от лопухоидов. Но мы-то стражи! Когда-нибудь – и даже очень скоро! – ты сам во всем разберешься, и тогда – хе-хе! – бесцельно прожитые годы запинают тебя, как стадо страусов. Итак, завтра в час ночи мы ждем тебя! – повторила Улита.

– А раньше нельзя? Сомневаюсь я, что мать меня отпустит! В час ночи у нее на меня другие планы. Я должен лежать под одеялом и видеть во сне, как исправляю оценки, – сказал Мефодий.

Улита посмотрела на него с состраданием.

– Странный ты человек… – произнесла она. – Магической силы в тебе столько, что напрягись ты чуток, и на месте твоего квартала будут дымящиеся развалины. У меня сил куда как меньше, и то ты сам видел, что я творю! Пожелай ты уйти – никакой матери тебя не удержать. Да ты ее одним взглядом прикуешь цепями к скале, как Прометея!

– А если я не хочу приковывать мать цепями? Тебе это в голову не приходило? – недовольно поинтересовался Мефодий. Он терпеть не мог наезды, затрагивающие родственников.

Улита на секунду задумалась, сунула руку в карман куртки и достала маленькую шкатулку.

– Держи! – сказала она и сунула ее Мефодию.

Мефодий взял ее. Шкатулка оказалась странно тяжелой для своего размера. На крышке был двусмысленный и пугающий рисунок. На первый взгляд он казался безобидным – виноградные листья разного размера и пара гроздей. Но чем дольше ты смотрел, тем отчетливее осознавал, что никакие это не виноградные листья, а чье-то злобное лицо с выпученными глазами.

– Не заморачивайся, это так… древний исландский дух, которых убивает воров и любопытных. Для тебя он не страшен, если ты в самом деле Меф Буслаев, а не какой-нибудь однофамилец. Внутри ты найдешь камень, а на дне шкатулки увидишь руну. Попытайся изобразить точно такую на полу своей комнаты… Как чем? Камнем! Только смотри не ошибись – а то ничем хорошим это не закончится. Когда руна будет готова – ее контуры запылают. Тебе останется шагнуть внутрь, и спустя мгновение ты окажешься у нас. Уловил суть? Сделай это завтра ночью после полуночи. Но не до полуночи…

– И все? – спросил Мефодий.

– А что, тебе мало? Поверь: плохо нарисуешь руну – мало не покажется, – усмехнулась Улита.

– А что произойдет?

– Да ничего не произойдет. Не будет ни вспышки, ни грохота. Все тихо и мирно. Но то, что от тебя останется, придется сгребать в гроб совковой лопатой. А где хохот в зале? Эй, Кисляндий Ануфриевич, изобразите хотя бы улыбку, а?

– Я улыбаюсь мысленно, – мрачно сказал Мефодий. – А что делать со шкатулкой?

– Что хочешь. Положишь в нее обратно камень, или можешь насыпать медных денег, и тогда они превратятся в золото. Если тебе нужно – оставь себе. У меня еще такая есть! – отмахнулась Улита.

– А кто ее сделал, шкатулку?

– Как кто? Британские гномы! Они охотно отдают нам свои изделия в обмен на небольшое количество консервированного лопухоидного счастья. Правда, лопухоиды становятся чуть печальнее, но им это только на пользу. Магщество до посинения пишет протесты.

Мефодий хмыкнул:

– Вы что, торгуете с гномами?

– Ты не представляешь, как бедным гномикам одиноко под землей. Они целыми днями торчат в кузницах, ищут в толще гор драгоценные камни, а вечерами воют от безделья, как нефтяники в тундре. Неудивительно, что консервированное счастье идет у них на ура.

Мефодий открыл шкатулку. На дне лежал небольшой белый камень, внутри которого клубился белый нечеткий туман. Рядом с камнем перекатывался темный морщинистый плод, смахивающий на чернослив.

– А это зачем? – спросил он.

– Где? А, я и забыла! Это харизма с харизматического дерева! Полведра таких умыкнули из Эдемского сада для одного нашего клиента. Так… крикливый политик, который продал нам свой эйдос. Ну, я и прикарманила парочку. Собиралась съесть, а потом решила, что у меня и своей харизмы довольно… Оставь себе!

– А-а! – протянул Мефодий. Он очень смутно представлял себе, что такое харизма, но решил не спрашивать. К тому же Улита деловито взглянула на несвежие ночные тучки и неожиданно заторопилась.

– Ну все! До встречи, великий маг! Будут проблемы – вопи! – насмешливо сказала она.

Ведьмочка подмигнула Мефодию, повернулась и быстро пошла прочь. Дойдя до угла дома, она обернулась, махнула Мефодию и просто-напросто растворилась в воздухе. Не было ни ослепляющих искр, ни заклинаний телепортации, ни перстней, ни волшебных палочек, ничего… Все произошло мгновенно и эффектно. Стражи мрака предпочитают обходиться без лишних движений и картинных жестов. Истинная сила – в экономии сил.

* * *

Озадаченный Мефодий добежал до того места, где только что стояла Улита. Он не обнаружил никаких следов – ни выжженных пятен на асфальте, ни острого запаха серы. Ничего примечательного. Валявшийся же на газоне старый мужской башмак сорок третьего размера, завистливо кусавший мир отклеившейся подошвой, явно не содержал в себе ничего потустороннего.

Пытаясь переварить случившееся, Мефодий медленно побрел в подъезд. «Ее послал кто-то, кто хочет что-то от меня. Этот кто-то, безусловно, маг, причем чудовищно сильный. Пожелай он оказаться в эту секунду рядом со мной – он бы сделал это и без Улиты. Значит, ему важно, чтобы я пошел на встречу по доброй воле и встреча произошла бы именно там, в том доме на месте Скоморошьего кладбища», – думал он, поднимаясь в лифте.

Эдуарда Хаврона, разумеется, дома не было. В этот час он еще ловил чаевые на скромную наживку из брутальной внешности в совокупности с разумным хамством. Это был именно тот коктейль Молотова, на который особенно западали офисные дамочки, посещавшие «Дамские пальчики». Зозо Буслаева, успевшая поплакать над своей женской судьбой, давно смыла всю косметику и теперь с аппетитом ела трофейный торт, с хрустом заедая его соленым огурчиком. Вкусовые пристрастия Зозо были неожиданными, как если бы она находилась в состоянии вечной беременности.

– Чего ты так долго? – спросила она у сына.

– Да так… Слушай, почему ты назвала меня Мефодием?

Зозо наморщила лобик:

– Мефодием… А, вспомнила! Когда мы шли тебя записывать в загс, твой папашка собирался назвать тебя Мишей. Миша Буслаев и все такое. По дороге мы с ним поругались, он вскочил в маршрутку и уехал, а я назло ему, когда заполняла бланк, записала тебя Мефодием. Знаешь, как твой папашка потом прыгал, когда я показала ему свидетельство о рождении. Все собирался сменить тебе имя, да так и не собрался. Смешно, правда?

– Очень смешно, – хмуро сказал Мефодий. – Но почему именно Мефодием?

– Не знаю, почему… Как-то само в голову прыгнуло. Миша на «М», Мефодий на «М»… Ну ты же на меня не обижаешься, киска? Ты доволен? – спохватилась Зозо.

– Киска доволен и счастлив! – подтвердил Мефодий и ушел в комнату.

Он ощутил вдруг огромное раздражение. Такое раздражение, что боялся даже смотреть на обои и на предметы в комнате, смутно опасаясь, что они сейчас запылают. Вместо этого Мефодий выключил свет, подошел к окну и стал смотреть во двор, на подсвеченный прожектором мусорный контейнер, казавшийся сверху крошечным, как спичечный коробок.

– Отлично! Сейчас проверим, есть у меня магическая сила или нет! – сказал себе Мефодий.

Он решил, что, если сумеет вызвать огонь с такого большого расстояния, это действительно докажет, что у него есть дар. Он сосредоточился. Попытался представить себе мусорный бак вблизи. Вот пакеты, вот связанные шнурками лыжные ботинки, гордо возвышающиеся под россыпью всякого хлама, кукла без головы, отодранные деревянные плинтусы, скомканная рекламная газета…

Мефодий напрягся. Раз за разом он воображал, как огонь воспламеняет газету, а уже с газеты перекидывается на плинтусы. Бесполезно. Ничего не происходило. Мефодий устал и отчаялся. «И с чего это я решил, что там есть деревяшки и газета? Ничего же не видно! Да и вообще Улита меня с кем-то перепутала! Во мне магии меньше, чем в тухлом яйце!» – подумал он, разглядывая в окно бак.

Ему стало безразлично, есть у него магическая сила или нет. Какая разница, в конце концов? Сознание опустело и стало точно стеклянным. И именно в этот миг внутренней опустошенности Мефодий увидел вдруг пляшущий огонек, возникший невесть откуда и скользнувший по стреле его взгляда. Он удивленно моргнул и тотчас успокоился, поняв, что это был, скорее всего, размазанный по небу свет далекого прожектора, облизывающего асфальтовую змейку МКАД.

«Ну вот! Никакой магической силы!» – удовлетворенно подумал Мефодий.

Он задернул шторы, разделся и лег спать. Он уже спал, когда над мусорным контейнером поднялся дымок.

Крашеные плинтусы разгораются долго. Вначале пламя лишь потрескивало, но вскоре пылал весь контейнер. Горели даже лыжные ботинки и пакеты с пищевым мусором. Уже под утро, когда мусор прогорел и первые этажи дома окутались жирным чадом, приехала пожарная машина и долго стояла у контейнера, беззвучно мигая проблесковым маячком.

* * *

Мефодий проснулся около восьми. Проснулся без будильника, но с неприятным ощущением, что школу никто не отменял. Их комнатой владело сонное царство. Из-под одеяла торчали пятки Эди Хаврона, вернувшегося под утро. Попробуй какой-нибудь безумный составитель ребусов найти между пятками великого официанта семь отличий, он тронулся бы от перенапряжения, потому что отличий было только два. Одна пятка была чуть более розовой и гладкой, на другой же была маленькая родинка, и она чуть чаще вздрагивала во сне.

 

«Эй ты, новенький, не толкай меня подносом! Заляпаешь костюм – получишь коленкой по романтике!» – отчетливо сказал Хаврон во сне, обращаясь к невидимому собеседнику.

Его вельможная сестра Зозо Буслаева спала на раскладном диванчике под пледом, побитым молью и годами.

– Меф, позавтракай чем-нибудь и иди куда-нибудь! В школу там!.. – томно сказала она из-под одеяла.

– Чем позавтракать? – спросил Мефодий.

– Чем хочешь. И, умоляю, не угнетай меня бытом! Умоляю! – попросила Зозо и перевернулась на другой бок.

Она надеялась вновь увидеть сон, в котором скромный молодой миллионер, ежась от любви, застенчиво распахивал перед ней дверцу белого «Мерседеса».

Мефодий перекусил рыбной нарезкой и тортом – остатками вчерашней роскоши – и отправился в школу. Подходя к школе, Мефодий не без сожаления отметил, что школа стоит в целости и сохранности. Все профессиональные и непрофессиональные террористы ночью обошли ее стороной.

В дверях школы торчал шестнадцатилетний лоб с трогательной фамилией Кровожилин, сам себя назначивший на ответственную должность дежурного, и проверял сменную обувь. Субъекты без сменки получали от Кровожилина подзатыльник. Зато всех счастливых обладателей сменки великодушный Кровожилин награждал мощным пинком. Просто для исторической справедливости стоит отметить, что сам Кровожилин тоже был без сменки, но это уже лишняя деталь, которую нужно гнать от прозы как барана от новых ворот.

В результате небольшая толпа семи – и восьмиклассников стояла в стороне, терпеливо дожидаясь, пока ветер перемен унесет Кровожилина покурить за школу.

У Мефодия возник соблазн еще раз проверить свой магический дар. Он издали уставился на Кровожилина и сосредоточенно подумал: «Прочь отсюда! Сгинь! Провались!» Однако Кровожилин и не подумал никуда проваливаться, оставшись равнодушным ко всем внушениям. Лишь минут пять спустя разошедшийся Кровожилин, не разглядев, случайно дал пинка старшекласснику и, избегая возмездия, растворился в пространстве как джинн. Но произошло это без всякого вмешательства магии, а сугубо по внутреннему порыву самого Кровожилина.

«Бесполезно! Я бездарен, как крышка от унитаза! Улита меня просто-напросто с кем-то перепутала!» – подумал Мефодий и грустно толкнул дверь школы.

Мефодий вбежал в класс спустя три секунды после звонка. У химички был суровый нрав. Первыми она любила вызывать именно опоздавших. Однако вместо химички в класс худеющим колобком вкатилась завуч Галина Валерьевна.

– К сожалению, у Фриды Эммануиловны большое горе. Она не сможет прийти, поскольку находится на операции, – сообщила она похоронным голосом.

Половина класса издала радостный вопль, но, спохватившись, неумело перевела его в сочувствующий вздох.

– У добермана Фриды Эммануиловны случился заворот кишок. Как раз в эти минуты его оперируют, – продолжала Галина Валерьевна. – Но у меня для вас хорошая новость. Мы, как говорил не помню какой мыслитель, не потеряем напрасно ни вдоха нашей драгоценной жизни. Девочки будут отдирать обои в раздевалке старого спортивного зала, а мальчики выкинут на помойку старый линолеум! И последнее сообщение. Кто думает, что может справиться с куда более ответственной и интересной работой?

Боря Грелкин поднял руку. Мефодий, сидевший с ним за одной партой и прослушавший вопрос завуча, тоже поднял руку, просто за компанию. Больше рук не оказалось.

– Чудесно, Грелкин и Буслаев! Школа и родина гордятся вами! Вы перенесете из подвала в актовый зал двенадцать пней – декорации к спектаклю «Ярослав Мудрый», – сказала Галина Валерьевна.

По дороге половина народу, отправленная отдирать обои и носить линолеум, куда-то улетучилась. Это те, кто поумнее, сообразили, что присутствие все равно никто отмечать не будет. Зато Грелкину и Буслаеву было никак не слинять. Пни никто не отменял, а ответственность была личной.

В подвале, куда их провели, Мефодий долго и мрачно разглядывал пни. Они оказались самыми настоящими и очень тяжелыми. В незапамятные времена у какого-то дурака хватило ума распилить бревно, а потом еще покрыть все распиленные части краской… под дерево. Наверно, для того, чтобы дерево было поменьше похоже само на себя.

– Ты чего руку поднял? – накинулся Мефодий на Грелкина.

– А? – удивился Грелкин.

– Руку, говорю, чего поднял? – почти заорал Мефодий.

– Кто, я? Я не поднимал!

– Что? Не поднимал? А кто тогда поднимал? – взревел Мефодий, не замечая, как на крайнем пне под его взглядом начинает плавиться краска.

– А разве не ты первый поднял? У меня уши заложены от насморка, – подозрительно принюхиваясь, проблеял Грелкин.

– Придурок! – буркнул Мефодий. Он уже успокоился. Злиться на Грелкина было так же невозможно, как обижаться на пингвина.

Боря осторожно уселся на один из пней и медленно стал жевать банан, извлеченный из сумки. Грелкин был печальный толстый молчун. Обычно он обитал на последней парте, печально грустил и с непонятной значимостью поглядывал на окно, где стоял горшок с засохшей фиалкой, такой же жизнерадостной, как и он сам. На большинство вопросов Боря отвечал односложно: «Ну?», «А!», «Не-а». Учителя не хвалили его и не ругали. Даже к доске вызывали редко, предпочитая просто забыть о нем. Одним словом, Боря Грелкин был одним из тех, чье присутствие одноклассники не замечают даже в самую большую лупу.

– Ты собираешься пни таскать или как? – окончательно успокоившись, спросил у него Мефодий минут через пять. Он вспомнил, что с Борей требуется по возможности говорить мягко, чтобы он не умер от ужаса.

Грелкин задумчиво посмотрел на свой живот и отряхнул с него крошки.

– Мне нельзя ничего поднимать. У меня грыжа выпадала в прошлом году, – сообщил он уныло.

– А почему ты завучу не сказал?

– А она не спрашивала.

Мефодий зажмурился, досчитал мысленно до десяти, чтобы не порвать Борю на десять маленьких идиотов, и стал переносить пни в одиночку. Пни были тяжеленные, и на лестницу их приходилось закатывать, беря каждую ступеньку приступом. Уже с первым пнем он намучился так, что, закатив-таки его в актовый зал, вниз добрел едва живой.

Когда он вновь ввалился в подвал, Боря Грелкин заканчивал задумчиво облизывать пальцы.

– Знаешь, он какой-то странноватый на вкус! Но вообще, глобально выражаясь, дрянь! – произнес Грелкин фразу просто феноменальной лично для него длины.

– Кто «он»?

– Да чернослив!

– Какой чернослив? – не понял Мефодий.

– Там, в рюкзаке у тебя лежал. Твой рюкзак грохнулся с пня, я стал собирать твои учебники, а там – бац! – черносливина. Я ее и слопал. Ты как, не против?

Мефодий медленно соображал. Чернослив какой-то! Он уже наклонился, чтобы взять следующий пень, как вдруг так и застыл в дурацкой позе. Плод с харизматического дерева, который был в шкатулке! Утром перед школой он спрятал шкатулку с камнем в ящик со старыми тетрадями, а плод зачем-то сунул в рюкзак. И вот теперь он надежно покоится в животе у Бори Грелкина. Мефодий пристально уставился на одноклассника. Никаких особых перемен с Борей Грелкиным не произошло. Внешне это был все тот же забавный пингвин, но уже слегка более разговорчивый и улыбчивый. Вероятно, основные магические изменения были еще впереди.

Мефодию захотелось огреть Борю Грелкина, но это было так же невозможно, как пинать щенка чао-чао. Боря так и излучал добродушие. Мефодий плюнул и выкатил из подвала очередной пень…

Боря Грелкин погладил себя рукой по животику и произнес несколько трескучих фраз, вдохновляющих на труд. Его обычная слежавшаяся грязно-белая аура быстро сгущалась и насыщалась цветом, невольно притягивая и заряжая тех, чьи энергетические контуры были слабее. Но Мефодию это было по барабану. Энергетические контуры у него были сильные, а в его ближайших планах маячили еще одиннадцать пней.

Глава 3
Дом с видом на мрак

День и вечер прошли бездарно, что было, впрочем, вполне в духе их семейства. Эдя Хаврон торчал дома и, пыхтя, поднимал на бицепс штангу, в паузах не забывая называть Мефодия дохляком и доходягой. От здоровенного потного тела Эди Хаврона пахло конюшней.

– Я в твои годы… кххх… не в пример тем, которые… дурак, короче, ты! – подытожил он, опуская штангу так решительно, что затрещали спортивные штаны.

Его сестрица Зозо Буслаева заперлась в ванной, включила воду и разговаривала по телефону. Изредка Мефодий слышал, как мать громко и вызывающе хохочет, заглушая даже воду. Этот хохот означал только одно: Зозо состряпывала себе свидание с очередным недопонятым женщинами экземпляром. Мефодий уже сейчас, заранее, готов был поклясться, что это какой-нибудь пересыпанный нафталином болван. Он определял это по напряженному хохоту Зозо, который раздавался вдвое чаще, чем обычно. Чутье подсказывало Мефодию, что собеседник надоел матери до чертиков и она мысленно уже записала его в неликвиды.

Мефодий привычно терпел и хохот, и комментарии Эди. Его терпение истощилось лишь тогда, когда Хаврон брякнул:

– Слушай, я понимаю, что ты делаешь уроки! Но не мог бы ты писать помельче, чтобы чернила из ручки измазюкивались не так быстро?

– Хорошо! – послушно сказал Мефодий и тридцать раз мелко написал на последней странице тетради: «Эдя – жирный бегемот, отстой в квадрате!» – Вот так? – спросил он, показывая тетрадь.

– Умница! В самый раз! – одобрил Эдя. Мефодий понял, что он ничего не прочитал и вообще отвлекся уже от своих экономических грез.

«Ха-ха-ха! Вы такой милый! Мне кажется, я знаю вас сто лет! Нет, двести лет! Ха-ха! Конечно, я не имею в виду, что вы такой старый! Для мужчины главное душа… Что вы сказали, простите, главное? Ах, какой вы комик! Просто Петросян Хазанович Задорнов!» – заливалась Зозо из ванной и страдальчески хохотала.

Мефодий провел длинную жирную черту и сунул тетрадь в ящик. Эта бредовая парочка ему осточертела. Он ощущал, что готов распахнуть окно и прямо с подоконника шагнуть на тучку. В этот момент он понял, что обязательно начертит сегодня на ковре ту самую руну со дна шкатулки. Будь что будет, но оставаться здесь дольше он уже просто не может.

Мефодий вспомнил о трех лопатах праха, которые останутся от него, если он неправильно начертит руну, но даже это показалось вдруг неважным. Или он станет магом и удерет отсюда, или пусть его собирают с ковра.

* * *

Настоящие швейцарские часы китайского производства немузыкально и жалко пискнули, изображая полночь. Мефодий, привстав на локтях, терпеливо дождался, пока они закончат терзать батарейку. Эдуард Хаврон не так давно пополоскался в душе и куда-то убежал. Не исключено, что даже и на работу. До утра он точно не появится. Зозо Буслаева металась на узком диванчике. Даже во сне у нее был несчастный вид. Утром ей предстояло встать ни свет ни заря и бежать пять километров, дразня вышедших на прогулку песиков и перепрыгивая через лужи.

С новым поклонником, очеркистом Басевичем из газеты «Вчерашняя правда», она познакомилась на выставке автомобильных покрышек, где творческая личность задумчиво ковыряла ногтем шину «Матадор», смутно надеясь наскрести тему для новой статьи. Кроме работы, Басевич оказался помешанным на здоровье. Ел он только свеклу, вареный лук, капусту и проросшее пшено. Иногда пару огурцов и персик. И больше ничего.

«Женщина, которая не выпивает натощак стакана сырой воды, для меня не существует!» – заявил он Зозо в первые пять минут знакомства. Умная Зозо немедленно заверила его, что пьет сырую воду не только натощак, но и вместо обеда, а больше свеклы любит только вареный лук. Сама того не подозревая, она попала в десятку. На фоне общей любви к вареному луку их сердца устремились навстречу друг другу. К тому же встающая не раньше полудня Зозо, к радости Басевича, оказалась любительницей раннего бега.

Басевич немедленно пришел в радостное возбуждение и, пока многоопытная Зозо размышляла, какой черт потянул ее за язык, заявил ей, что он впервые за свои три неудачных брака видит не легкомысленную самку, укушенную бешеной собакой приобретательства, а настоящую мудрую женщину.

В общем, роман бурно развивался и был прерван на двое суток только неудавшимся опытом с боровом. К счастью, любитель проросшего пшена ни о чем не узнал. Примерно в то же время он обжег себе голосовые связки, полоская горло йодом, и двое суток не мог говорить по телефону, а только хрипел.

Но даже и в этом состоянии у него хватило сил накануне вечером позвонить Зозо и прохрипеть, что он завтра в шесть часов утра приезжает на метро, чтобы побегать трусцой под окнами у любимой женщины. Зозо пришлось срочно раскапывать на антресолях спортивный костюм и забирать у Мефодия его кроссовки. Размер ноги у них, по счастью, совпадал.

 

Мефодий вытащил шкатулку и осторожно открыл ее. Дно шкатулки было залито мертвенным светом. Прозрачный камень полыхал в темноте. Туман внутри вытягивался и пытался сложиться в руну – в такую же, что была изображена на дне. Руна внезапно показалась Мефодию на редкость безобразной. Она была похожа на раздавленного жука, разбросавшего во все стороны полусогнутые лапы. Центр представлял собой окружность.

«Пора!» – подумал Мефодий.

Опасливо поглядывая на спящую Зозо, на лицо которой падал голубоватый свет из шкатулки, Мефодий торопливо оделся, прокрался на кухню и поставил шкатулку на стол. Протянул руку и решительно взял прозрачный камень. На ощупь он был чуть теплым, но, когда Мефодий, примеряясь к кардиограммным скачкам руны, сделал несколько взмахов в воздухе, камень нагрелся и стал почти обжигающим. Туман внутри превратился в красноватую змейку, которая кидалась на стенки, точно пыталась вырваться.

– Ага! Даже и прикинуть нельзя! Просто монументальное свинство! – буркнул Мефодий и, не давая себе передумать, быстро начертил на кухонном полу руну.

Это было вдвойне сложно, поскольку камень не оставлял на линолеуме никаких следов. Чертить приходилось вслепую. На лбу у Мефодия выступил пот. Мысленно он уже рассыпался по кухне прахом, пачкая сушившуюся рубашку Эди Хаврона, которая белым призраком трепетала на люстре, прикованная вешалкой к изгибу провода.

Мефодий провел последнюю черту и отступил, точно художник, стремящийся обозреть свое творение. Камень постепенно остывал в его руке, а затем внезапно – безо всякого предупреждения или знака – рассыпался в его ладони мелким стеклянным порошком. В тот же миг руна зажглась. Особенно яркое пламя было на ее похожих на лапы изгибах. Центр же, где Мефодий предусмотрительно начертил большой круг, был гораздо бледнее.

Не дожидаясь, пока руна погаснет, Мефодий осторожно шагнул в ее центр. Он ожидал покалывания, вспышки, боли – чего угодно, но только не того, что произошло. Мефодий вдруг понял, что кухня с синими фотообоями исчезла, а он стоит совсем в другом месте.

По асфальту разбегались небольшие лужицы. Ветер, играя, гонял пленку от сигаретной пачки. Красные глаза светофоров дробились в окнах и витринах. Небо, переплетенное проводами и рекламными перетяжками, было припорошено звездами.

Мефодий обернулся, и сразу же прямо в глаза ему прыгнула табличка «Большая Дмитровка, 13», прикрепленная на углу длинного серого дома, большая часть которого была затянута ремонтной строительной сеткой.

«Ничего себе Скоморошье кладбище!» – подумал Мефодий.

* * *

Дом № 13 на Большой Дмитровке, выстроенный прочно, но скучно, уже почти два века таращился небольшими окнами на противоположную сторону улицы. Дом № 13 так безрадостен и сер, что при одном, даже случайном взгляде на него барометр настроения утыкается в деление «тоска».

Когда-то на том же самом пространстве – возможно, и фундамент еще сохранился – стояла церковь Воскресения в Скоморошках. А до церкви еще, прочно погребенная в веках, раскинулась здесь озорная Скоморошья слободка с питейными заведениями, огненными танцами и ручными медведями. Этих последних водили за кольцо в носу, заставляли плясать, а стрельцы подносили им в бадейке браги. Едва не каждую ночь пошаливали тут разбойные люди, поблескивали ножами, помахивали кистенями, до креста раздевали, а бывало, и до смерти ухаживали подгулявший люд.

Во время грандиозного пожара 1812 года, охватившего Москву с трех концов, церковь Воскресения в Скоморошках сгорела, и вскоре на ее фундаменте священник Беляев выстроил жилой дом. Но не держалось на проклятом месте духовное сословие – будто кости скоморохов гнали его. И двух десятков лет не прошло, выросли здесь меблированные комнаты «Версаль», с закопченным тоннелем коридора, клопиными пятнами на стенах и вечным запахом дешевого табака из номеров. Каждый вечер бывали в меблирашках попойки, шла карточная игра, а в угловом номере жил шулер, поляк с нафабренными усами, хорошо игравший на кларнете. Жил он тут лет пять и прожил бы дольше, не подведи его однажды крапленая колода и не подвернись пьяному вдрызг артиллерийскому майору заряженный револьвер.

Меблированные комнаты «Версаль» помещались на втором этаже, в нижнем же этаже дома № 13 располагалась оптическая мастерская Милька, у которого Чехов заказывал себе пенсне, а с переулка притулился магазинчик «Заграничные новости», где гимназисты покупали папиросы с порохом, шутихи и из-под прилавка легкомысленные картинки. По секрету, как бы в оправдание непомерной цены, сообщалось, что карточки из самого Парижа, хотя в действительности ниточка тянулась в Газетный переулок, в фотографию Гольденвейзера – сентиментального баварца и великолепного художника-анималиста.

В советское время дом № 13 вначале был передан гостинице Мебельпрома, а затем в него вселился объединенный архив Мосводоканала. Бодрые архивариусы в нарукавниках делали выписки, а первый начальник архива Горобец, бывший мичман Балтфлота, резал ливерную колбасу на лакированной конторке Милька, умершего в Харькове от тифа в двадцать первом году.

Так – меблированными комнатами, магазинной суетой и лоснящимися нарукавниками – день за днем и год за годом осквернялся забытый алтарь храма Воскресения в Скоморошках, пока однажды на рассвете из глухой стены соседнего флигеля бывшего училища колонновожатых не вышагнули двое.

Один был безобразный горбун. Светофоры отражались в его серебристых доспехах, отчего те казались заляпанными кровью. На поясе, вдетый в кольцо, висел меч без ножен. Меч был странной формы. Завершался он крюком с зазубринами. Лезвие покрывали каббалистические знаки.

Другой, приземистый мужчина, мрачный и суровый, как языческий истукан, был черноус, с сединой, серебрящейся в бороде. Красное, свободное одеяние с черными вставками точно стекало с его плеч.

Стражи мрака, возникшие столь бесцеремонно, огляделись. На асфальте клочьями лежал туман, пахнущий сырым одеялом. Черноусый вопросительно поднял брови, оглянувшись на горбуна.

– Ну и?.. Я жду, Лигул! – произнес он, с усилием дыша сквозь разрубленный нос.

– Да, Арей. Это тот самый дом. Редчайшее место, здесь сходятся все нужные нам энергические потоки. Все необходимое подготовлено. Я распорядился. Защитная магия, пятое измерение… Комиссионеры и суккубы оповещены. С завтрашнего дня ты начинаешь работу: прием отчетов, отправка эйдосов и так далее. Обычная рутинная деятельность мрака. Разумеется, в данном случае она будет скорее отвлекающей, однако пренебрегать ею не стоит. Эйдосы на дороге не валяются. О том же, что будет твоей главной задачей, тебе известно, – покровительственно сказал горбун.

– Отлично. Ну, титан духа и пленник тела, что еще скажешь? До чего еще ты додумался за те века, что мы не встречались? – иронично спросил Арей. Важный тон горбуна его явно раздражал.

– Что предателей не существует, зато есть только люди нравственно приспособленные, – тонким горловым голосом ответил горбун.

– Недурно сказано, мой кладбищенский гений! Ты поэт и философ, взращенный на хилой почве канцелярии мрака. В таком случае Иуда – всего лишь решивший подзаработать интеллигент, остро нуждающийся в горсти сребреников… Но хватит кормить друг друга рагу из парадоксов. Вернемся к делам. Ты уверен, что время настало?

Горбун вскинул голову. Голос его прозвучал фанатично:

– Да. Все ближе день, когда свет и мрак снова сойдутся в битве! И мрак победит! Маги света перестанут мешать нам, забьются в свои заоблачные норы, и эйдосы лопухоидов, которые мы вырываем теперь у них с таким трудом, хлынут к нам нескончаемым потоком… Все что нам нужно – это последнее усилие!

Арей посмотрел на него с плохо скрываемой насмешкой.

– Я в курсе. Очень мило, что ты напомнил… – сказал он.

Лигул остро взглянул на него. Рука невольно скользнула к бедру, где висел меч.

– Ты ведь ненавидишь меня, Арей? Ты бы с удовольствием снес мне голову, сорвал бы с меня крюком своего меча дарх и разбил его. А все заточенные в него эйдосы забрал бы себе! – прошипел он.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17 
Рейтинг@Mail.ru