Добрая самаритянка

Джон Маррс
Добрая самаритянка

Глава 10

Пять месяцев после Дэвида

После возвращения из пансионата Генри и до начала работы в «Больше некуда» я завернула в одну из городских кофеен.

– Здесь или с собой? – без малейшего интереса пробубнил юноша за стойкой. Его лицо было мне знакомо, но я не могла понять откуда.

Я посмотрела на часы – до начала смены еще было изрядно времени.

– Здесь, – ответила я. Он наполнил кружку латте, потом закатил глаза, когда я попросила ложечку.

Я выбрала место в середине людного зала и села, крепко зажмурившись и внимательно прислушиваясь к разговорам посторонних людей, которые собрались за круглыми столиками со всех сторон от меня. Если сосредоточиться достаточно сильно, можно было отсечь все остальные шумы: жужжание кофемашины, гудение посудомойки и даже звуки радио – так, чтобы я слышала только диалоги между посетителями.

Именно та энергия, которой я заряжалась от подобного выслушивания кусочков чужой жизни, и заставила меня предложить свои услуги «Больше некуда». Я вспомнила, как Элис, которой тогда было четыре года, сидела в гостиной и раскрашивала картинки с деревенской живностью на листах бумаги, разбросанных по всему кофейному столику. Девятилетняя Эффи занималась домашним заданием по математике. Я сидела на диване и делала вид, будто присматриваю за ними, хотя, следует признать, меня больше интересовал просмотр сообщений на форумах самоубийц. Было приятно знать, как сильно я помогаю людям, поощряя их оборвать свои страдания. Со временем я получила определенную репутацию в темных уголках Сети: меня считали своеобразной палочкой-выручалочкой, способной дать полезный и подробный совет относительно лучших и худших способов самоубийства – на основании проделанных мною исследований. Я даже заслужила прозвище «Героиня с линии доверия». Это позволяло мне чувствовать себя нужной.

Но участники форумов были преходящими и анонимными. Они были разбросаны по всей стране, если не по всему миру, и когда переставали постить свои сообщения, я не могла узнать, сделали ли они это потому, что исполнили свои угрозы и покончили с собой, или же им просто надоело, они передумали и перестали ходить на форумы. Редко удавалось узнать, что произошло; в общем, это меня не удовлетворяло.

На форумах не хватало живого человеческого общения. Читать набранные на клавиатуре слова – это совсем не то, что слышать страдание в голосе человека. Мне нужно было впитывать их горечь, их беспокойство, отчаяние, смятение. Поэтому, прочитав в местной газете, что на линии доверия «Больше некуда» не хватает операторов-волонтеров, я задумалась: не могу ли применить свои таланты и знания в этом важном новом направлении.

Любопытство заставило меня набрать номер, чтобы узнать из первых рук, чем их советы отличаются от моего прямого и честного поощрения в интернете. Я придумала историю о том, что якобы чувствую себя отчаянно одинокой и всерьез расцениваю возможность прервать свою жизнь. Вот только никаких советов не было. Вместо этого женщина из «Больше некуда» предложила мне спокойные, заботливые слова, время и возможность поговорить и разобрать мои проблемы. Мэри до сих пор понятия не имела, что тогда она разговаривала по телефону именно со мной…

Было что-то притягательное в том, чтобы сделать этот первый звонок и услышать ее ужасный, беспристрастный, успокаивающий голос. Поэтому в следующие две недели я звонила снова, снова и снова – и сталкивалась с тем же самым отношением разных волонтеров. Я проверяла эти несчастные заблудшие души под разными предлогами, называя причинами моих несчастий долги по кредитам, насилие, измены мужа, сексуальные домогательства в детстве и ужасы войны. Мне было любопытно, как долго они смогут выдерживать этот слащавый тон, прежде чем их маски слетят и они скажут мне то, что в действительности у них на уме. Но этого не произошло. Ни разу.

И именно поэтому «Больше некуда» нуждался во мне – в ком-то, кто предложит клиентам альтернативную точку зрения, правильное восприятие их трудностей. Я готова была ради правильных кандидатов приложить усилия и, если это потребуется, предложить им участливое сопровождение до самой финишной черты…

Пробили часы на стене кафе, и я открыла глаза. Поставив пустую кружку на стойку, получила вялую улыбку от юного баристы. Прочла на его бейджике имя «Том», и неожиданно в голове у меня щелкнуло – его фотографии я видела в телефоне Эффи. Он просил присылать ему снимки в полуобнаженном виде.

Настроение испортилось. Я направилась через центр Нортхэмптона к офису. Склонив голову и держа в руке телефон, вошла в учетную запись дочери на «Фейсбуке». На этот раз в ее входящих было фото, присланное Томом, – он, совершенно голый и возбужденный, стоит в интерьере, подозрительно напоминающем служебные помещения той самой кофейни, где я только что побывала. Я была в ярости: и на него, и на Эффи – за то, что она не удалила это сообщение. Семнадцатилетний парень посылает четырнадцатилетней девочке порнографические снимки!

Если б я сообщила об этом в полицию, его, скорее всего, просто слегка пожурили бы. Поэтому я взяла дело в свои руки.

В том, что касается молодых людей и соцсетей, не существует ничего конфиденциального. Поэтому если Том с такой готовностью делится подобными изображениями и готов к похвалам, посмотрим, что он скажет, когда весь мир будет оценивать его по его весьма скромным гениталиям. Он оказался достаточно глуп, чтобы не скрыть свое лицо на фотографии, поэтому я скопировала изображение и с анонимной учетки в «Твиттере» отослала международной сети кофейных заведений, принявшей его на работу, проставив имя и адрес того филиала, где он работал и сделал снимок.

Потом вошла в фальшивую учетную запись на «Фейсбуке», которую создала, чтобы исследовать личные профили кандидатов, если они расскажут о себе достаточно много. Разместила фотографию Тома в его собственной хронике на всеобщее обозрение, потом – в хрониках всех его однофамильцев из списка друзей. Сбросила снимок на страницу школы в «Фейсбуке» и вдобавок на все странички, созданные родителями для каждого отдельного класса. Потом снова вошла в учетку Эффи и разместила это же фото на ее странице. В довершение сменила пароль, чтобы она не могла удалить изображение.

К тому времени, как дошла до офиса, я была уже вполне удовлетворена: после такого отношениям Эффи с этим парнем развиваться «больше некуда».

Глава 11

В предвечерний час в коридорах, ведущих от послеоперационного отделения Нортхэмптонской больницы, царила зловещая тишина.

Я пропустила часы посещения, но это не помешало проникнуть туда незамеченной, чтобы узнать, есть ли какие-нибудь улучшения в состоянии Олли.

За годы мы побывали в этом здании много раз, по самым разным причинам, характерным для бездомных. Гепатит B, бронхит, нагноение мозолей на ногах, нарывы на деснах и, чаще всего, ранняя стадия цирроза печени, развившегося у Олли от постоянного злоупотребления алкоголем. Теперь его уложил в больницу туберкулез – прямой результат ослабления иммунной системы, вызванного ВИЧ-инфекцией. Каждая болезнь ускоряла течение остальных, все сильнее разрушая его тело.

В его медицинских записях я была указана как контактное лицо для экстренных случаев. Тони не понимал, для чего мне оставаться рядом с Олли, какое бы несчастье или следствие собственных поступков ни привели его на больничную койку. Муж много раз советовал мне «сделать лучше для себя» и отречься от Олли. Но я не могла.

Дверь в бокс была заперта, чтобы предупредить распространение инфекции, поэтому я посмотрела в одно из окошек, идущих по трем сторонам помещения – но так и не смогла разглядеть Олли. В прошлый раз у него возникли трудности с дыханием, поэтому, пока он был погружен в глубокий лекарственный сон, эту тяжелую работу за него выполнял какой-то шумный аппарат. Лицо Олли было закрыто пластиковой маской, в горло вставлена трубка, заставлявшая грудь подниматься и опадать. Смотреть на это было больно.

Ведя жизнь на улице, в суровых условиях, он носил на себе множество слоев одежды. Говорил, что проще таскать все на себе, чем оставлять где-то, рискуя, что украдут. Я вспомнила, каким тощим и беззащитным он выглядел в одной лишь тонкой синей больничной пижаме – тело почти не приминало матрас. Я сидела возле его постели по нескольку дней в неделю, как сидела с Генри, когда тот болел пневмонией, и гадала, насколько большую часть своей жизни мне суждено провести, глядя, как люди, которых люблю, сражаются за жизнь.

Снова осмотрела бокс; может быть, я не узнала Олли, потому что санитарки вымыли его? Скорее всего, искупали, подстригли волосы и сбрили бороду… Он терпеть этого не мог. Ненавидел любое сходство с тем мальчишкой, вместе с которым я жила в приемной семье.

* * *

Наша приемная мать Сильвия Хаггс была величайшей манипуляторшей из всех, кого я знала. Единственным положительным опытом, который я получила за время пребывания в ее доме, было умение убедить весь мир в том, что ты обладаешь качествами, которые в тебе хотят видеть, когда на самом деле ты совсем другой человек.

Она убеждала всех, будто делает важное дело: обеспечивает безопасное убежище для приемных детей – за много лет их набрался не один десяток. Но те, кто оказался на ее попечении, знали: мы здесь для того, чтобы служить ее целям.

Даже сейчас помню привкус страха, который подкатывал к горлу, когда я, невольно замедлив шаг, огибала угол и видела впереди дом, где находилась ее квартира. Когда надвигались выходные, я с ужасом думала о возвращении в обветшалое десятиэтажное здание из серого бетона. Оказаться в другой школе, без друзей и знакомых, было все-таки предпочтительнее, чем все выходные провести в обществе Сильвии.

Я могу поминутно вспомнить свои последние выходные вместе с Олли, прямо с того момента, когда вечером в пятницу поднялась по лестнице и задержала дыхание, прежде чем взяться за дверную ручку. Скрестив пальцы, я надеялась, что Олли уже будет дома, но в квартире было тихо.

 

В социальных службах зарегистрировали, что мы проживаем в соседней квартире. Это было жилье с хорошей отделкой, с двумя просторными комнатами, набитыми игрушками, и с кухней, где стоял холодильник, полный еды. Однако нам редко позволялось заходить туда – только когда соцработники предупреждали о своем визите, дабы проверить наше благополучие. «Говнополучие», как прозвал это Олли. Квартира, где мы жили на самом деле, была совершенно иной.

Я пинками расчистила себе путь среди старых газет и пакетов с хламом, которыми был завален коридор, и открыла холодильник, слыша, как урчит у меня в желудке. Но, как бывало чаще всего, там не оказалось ничего, кроме перегоревшей лампочки и зарослей инея. Впрочем, нашлась одинокая пицца с сыром и томатной пастой, и я поставила ее в духовку.

Я как раз резала ее на равные ломтики, когда открылась дверь и в квартиру вошли Сильвия с Олли. Мое сердце упало. По затуманенному взгляду на его лице я поняла, куда она водила его. Он взглянул на меня полуприкрытыми глазами и попытался сделать вид, будто всё в порядке, но мы оба знали, что его бездумная улыбка маскирует нечто иное. В свои четырнадцать лет Олли вплотную подошел к резкому скачку роста, однако казался намного младше из-за низкого роста и худобы. Я тоже была слишком маленькой для своих тринадцати лет. Он проковылял в свою комнату и закрыл за собой дверь.

– Как дела в школе? – спросила Сильвия, выхватывая у меня ломоть пиццы и всасывая его – словно змея, глотающая мышь. Когда футболка задралась, я заметила на ее животе свежие проколы. Должно быть, она отчаялась найти на своих руках или ногах вены, которые еще не схлопнулись. Сильвия всегда носила одежду с длинными рукавами, чтобы скрыть факт своей героиновой наркомании.

– Всё в порядке, спасибо, – ответила я.

– Хорошая девочка, – отозвалась Сильвия, потом закурила косяк и направилась в гостиную. – Пойду отдохну немного.

Я подождала, пока она включит телевизор, потом на цыпочках прокралась к комнате Олли и тихонько толкнула закрытую дверь. Я ненавидела закрытые двери. Он резко проснулся и прижался спиной к стене, словно загнанное в угол животное.

– Всё в порядке, это я, – прошептала я. – Я принесла тебе пиццу.

– Спасибо, – сорванным голосом прохрипел Олли, постепенно успокаиваясь.

Мы молча поедали пиццу с одной тарелки, и я изо всех сил старалась не замечать синяки на его запястьях и шее и корочку крови, запекшуюся в ноздрях. Я увидела красные пятна на его трусах, которые он вместе с джинсами оставил валяться на полу неаккуратной кучкой. Но знала: не следует спрашивать, что случилось и кто в этом виноват.

Олли медленно уплывал в сон под звуки радио, громко игравшего у соседей за стеной. Я пристроилась рядом, загородив спиной его тощее тело. Теснее прижавшись, перебросила его руку поверх моей груди.

– Я люблю тебя, Олли, – прошептала я, зная, что вместе нам безопаснее, чем врозь.

* * *

– Здравствуйте. Миссис Моррис, верно?

Голос доктора Котниса развеял туман воспоминаний. Я не расслышала его приближения и отпрянула, когда он похлопал меня по плечу.

– Что привело вас в наше отделение?

– Здесь мой друг Олли.

– А, верно, – ответил доктор Котнис с озадаченным выражением лица. – Не знал, что он поступил к нам.

– В прошлый раз, когда он был здесь, вы сказали, что ему нужно серьезно изменить свою жизнь и что его будущее внушает вам сильное беспокойство. Так вот, не знаю, что еще я могу сделать. Умоляла его начать постоянный мониторинг иммунных клеток, перестать пить, даже предлагала ему пожить у меня дома, в тепле и чистоте… Но он отказывается.

Губы задрожали, я поджала пальцы на руках и ногах, чтобы не заплакать. Доктор Котнис сочувственно кивнул, как будто понимал мои проблемы и видел такое уже много раз.

– К несчастью, это практически все, что вы можете сделать, – с печальной улыбкой ответил он. – Я могу попытаться поговорить с ним еще раз, если хотите.

– Да, прошу вас.

– Хорошо, предоставьте это мне. – Доктор Котнис улыбнулся еще раз и оставил меня в одиночестве возле бокса Олли.

Я ушла, так и не увидев Олли, но надеясь, что он смог почувствовать мое присутствие.

Глава 12

Пять месяцев и одна неделя после Дэвида

В конференц-зале деревенской ратуши в Грейт-Хутоне собрались примерно тридцать участниц Нортхэмптонширского женского круга. Они толпились у стола, на котором стояли поднос с бисквитами и термопот с горячей водой, и бросали чайные пакетики и ложечки растворимого кофе и сахара в разномастные кружки – большинство так, словно уже одной ногой стояли в могиле. Они пришли послушать, как мы с Мэри рассказываем о своей волонтерской работе в «Больше некуда».

Джанин отправила меня сюда вместе с Мэри исключительно по своей злобности. Она отлично знала, что моя зона комфорта распространяется только на общение с местными бизнесменами, получение грантов Национальной лотереи и организацию распродаж выпечки и поделок. И уж точно не на присутствие на сборище дряхлых развалин.

Мэри с ними было проще, чем мне. Чаще всего мне было не по себе в присутствии пожилых людей, словно мудрость и опыт, накопленные за годы жизни, давали им возможность видеть меня насквозь. Однако Мэри была исключением. Я могла оказаться маньячкой, которая перережет всех присутствующих в этом зале, но она все равно видела бы во мне что-то хорошее.

Мы сидели рядом в пластиковых креслах, стоящих перед аудиторией. Я смотрела на Мэри, а та при помощи цветных карточек запоминала, как именно зовут ту или иную женщину, к которой она хотела обратиться. Ее голос был уверенным, как будто ей было совершенно комфортно в обществе себе подобных, в то время как мне больше всего хотелось снова оказаться в нашем офисе и ждать следующего звонка.

Прошло больше пяти месяцев с тех пор, как я помогла Дэвиду, и мне уже не терпелось взяться за новую задачу. Стивен, как я полагала, соответствовал всем условиям, вот только он все еще не позвонил в третий, решающий раз.

В идеальном мире я выбирала бы только по одному кандидату за раз. Но иногда, словно разные автобусы к одной остановке, два кандидата могли прибыть одновременно, и работать с ними было утомительно. Так было с Майклом и Еленой из числа первых. Он был мужчиной средних лет и с последней стадией рака простаты. Вечером в понедельник он удушил себя при помощи пластикового пакета и контейнера с бензином. На следующее утро Елена приняла смертельную дозу обезболивающих. Ей было двадцать с чем-то лет, она завела роман с женатым мужчиной, отцом двоих детей, который постоянно приманивал ее обещанием бросить жену. Я, после того, как помогла ей увидеть, что ее смерть преподаст ему урок, сделала все, чтобы это действительно стало уроком: например, разместила в местной газете заметку в память Елены, подписав ее полным именем и фамилией этого мужчины и назвав умершую «прекрасной возлюбленной».

Мне повезло: похороны Майкла и Елены выпали на один и тот же день и проходили в соседних церквях. Я перешла с одной поминальной службы на другую, и мне еще хватило времени, чтобы прийти в офис вовремя, к началу дневной смены.

– А нужно долго учиться или можно начать сразу отвечать на звонки? – спросила женщина, сидящая в первом ряду. Лодыжки у нее были той же толщины, что и колени. Я хотела сказать ей, что придется пройти множество бессмысленных бюрократических процедур, которые научат тебя идти против инстинкта и слушать, а не советовать. Но я этого не сказала.

– Да, нужно пройти обучение, чтобы подготовиться к тому, что вы можете услышать, – произнесла я. – Иногда поступают звонки от действительно отчаявшихся людей, поэтому нам нужно быть готовыми к чему угодно.

После моего первого собеседования в «Больше некуда» я хорошо подготовилась к следующему и дала на все вопросы психометрических и личностных тестов именно те ответы, которых от меня ожидали. Спрашивали мое мнение обо всем, от абортов до слов смертельно больному другу, который не хочет продолжать лечение. Все это чтобы посмотреть, насколько я беспристрастна, либеральна и способна широко мыслить. Правда заключалась в том, что я пристрастна, но я пошла против своей истинной натуры, потому что от меня хотели не советов, а умения слушать. Только раз я оступилась и произнесла словосочетание «совершить самоубийство». Нам не следовало вообще использовать слово «совершить», потому что оно относится к преступлениям – а самоубийство таковым не является.

Я прошла отбор, а потом началось обучение – по одному дню в неделю в течение почти двух месяцев. Наставницу, Мэри, оказалось легко раскусить. Ее взрослый сын давным-давно покинул родной дом и страну, оставив ее и мужа, который предпочитал проводить время на поле для гольфа, а не с женой. Я чувствовала, что ей пусто, она не видит цели в жизни, и при иных обстоятельствах сразу записала бы ее в кандидаты.

Она заполняла время, оставшееся ей на этом свете, тем, что по-дружески выслушивала жалобы других людей. Фигура у нее была стройнее, чем моя, но Мэри прятала ее под свободной одеждой и следовала девизу времен Второй мировой: «Возьми и почини». Я видела, как она с тихой завистью смотрит на мои модные наряды, и решила рассказывать ей о том, где их покупаю и сколько они стоят.

Мэри почти не пользовалась макияжем, отчего выглядела еще старше, и все инъекции в мире не могли бы разгладить морщины на ее лице. Она даже не красила свои короткие серебристо-седые волосы, словно больше не видела смысла в том, чтобы прилагать усилия. Обдумывая какой-нибудь вопрос или просто глубоко погружаясь в свои мысли, она двигала челюстью влево-вправо, словно ставя на место ослабевший зубной протез. Я предпочла бы умереть, чем стать такой, как Мэри.

Вместе мы пустились в исследование гипотетических глубин отчаяния, чтобы проверить, как много я знаю о различных типах проблем, которые могут обнаружиться у клиентов. Не в моей натуре пытаться подбодрить кого-то или говорить, что я понимаю их чувства, поэтому не пришлось ломать подобную привычку.

Несмотря на преклонный возраст, Мэри легко обманывалась; в этом-то и проблема тех, кто видит в людях только хорошее. Мне было легко притворяться опечаленной, внимая рассказам о некоторых ужасах, которые она услышала от клиентов. Втайне я дождаться не могла, когда Мэри отпустит поводья, и я смогу стать непосредственной свидетельницей их страданий.

Когда настало время, мне пришлось подавлять свой восторг. Не каждый звонок, поступающий от кого-либо, содержал суицидальные помыслы, но когда я впервые ответила на такой звонок, то вынуждена была сжать кулаки, чтобы не захлопать ладонями по столу, словно морской лев. В течение первых восьми испытательных звонков Мэри сидела в наушниках, чтобы слышать мои разговоры с клиентами. Время от времени она передавала мне листок с запиской, в которой предлагала оптимальную линию разговора, а по завершении звонка проводила со мной беседу и делала конструктивные замечания. Ну, то есть это она считала их конструктивными. С моей точки зрения, это была чушь, не стоящая потраченного времени. В конце концов, когда мне удалось как следует запудрить ей мозги, она сняла с меня все ограничения и отпустила в свободное плавание.

У нас есть много правил, и даже сейчас я в основном следовала им. Нельзя сказать, чтобы я была согласна со всеми этими правилами, однако не было смысла пытаться нарушать их просто ради нарушения. Держись в рамках, и никто никогда не поймет, что у тебя на самом деле на уме. Чтобы обезопасить себя, я выждала три или даже четыре месяца, прежде чем начать играть по собственным правилам.

Я не забросила интернет-форумы окончательно. Я еженедельно заходила туда и отвечала на кое-какие вопросы или продолжала разговаривать с людьми, с которыми уже начала беседу. Но «Больше некуда» дал мне то, чего не могли дать форумы.

– О чем вы думаете, когда идете вечером домой? – спросила меня женщина, сидящая в дальнем ряду конференц-зала на собрании Нортхэмптонширского женского круга. – Вас беспокоит то, что стало с людьми, с которыми вы говорили?

Я не забываю ничьи голоса – и сразу узнала этот. Она звонила мне раньше, жалуясь на долги по кредитной карте. Однако явно потратила деньги не на то, чтобы привести в порядок свою внешность.

– Некоторые из них остаются с нами дольше, чем другие, – ответила я и подумала о Дэвиде. Его похороны и похороны той женщины, с которой я его свела, были единственными, на которые я не пошла. Даже не видела фотографий этих людей. И все же Дэвид оставил в моей душе куда более глубокий след, чем кто бы то ни было еще.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25 
Рейтинг@Mail.ru