Добрая самаритянка

Джон Маррс
Добрая самаритянка

Глава 5

Я дважды проверила время, указанное в рекламном объявлении, которое выдрала из местной газеты, потом посмотрела на часы. Было уже на десять минут позже заявленного времени. Я ненавидела такие неточности.

Мой беспокойный взгляд упал на группу молодых женщин, которые тоже ждали, пока откроются двери. Я разгладила складки на своем жакете, чтобы выглядеть более презентабельно. Не следовало беспокоиться – судя по их виду, я была единственной, кто приложил хоть какие-то усилия. И поскольку я не была одета в кроссовки или толстовку, то выделялась среди них, словно вывихнутый палец.

Я посмотрела в сторону своего «Мини Купер» и увидела чуть дальше по дороге знакомую фигуру. Он умостился на пластиковой скамье у автобусной остановки, рядом стояла бутылка.

– Олли… – начала я, приближаясь. Старый рюкзак Тони, который я отдала ему, был уже сплошь покрыт грязью настолько, что трудно было различить его изначальный синий цвет. Табак, алкоголь, моча и запах тех мест, где предпочитал спать Олли, смешивались воедино, создавая отвратительный смрад. Но я ничего не сказала на этот счет, лишь крепко обняла его. Это было все равно что обнимать мешок с костями.

– Привет, Лора, – пробормотал он, одарив меня слабой улыбкой. – Что ты здесь делаешь?

Обычно ему требовалось несколько минут для того, чтобы разобрать сквозь хмельной туман, кто я такая. Но в это утро он был относительно трезв, и в голове у него, видимо, слегка прояснилось. У нас с Олли была разница в возрасте всего в один год, но каждый раз, когда я видела его, этот разрыв словно увеличивался. Поредевшие грязные волосы доходили почти до плеч, сквозь дыры в ботинках виднелись носки. Борода длиной в дюйм уже начала седеть, а глаза потемнели, из тепло-карих сделавшись угольно-черными. В нем осталось очень мало от живого человека.

– Как дела? – спросила я.

– Не так уж плохо. – Он зашелся резким лающим кашлем.

– Не похоже. Все еще не прошла та болезнь?

– Не прошла.

– Предлагала же отвезти тебя в клинику и показать врачу. Еще можем съездить, если хочешь, – допустим, сегодня днем.

– Нет-нет, всё в порядке, – ответил он.

– Нужны деньги?

– Ха! Мне всегда нужны деньги, Лора. Но ты уже достаточно сделала для меня…

Я залезла в свою сумку и достала все, что у меня было, – банкноту в десять фунтов. Было стыдно, что я могу предложить только такую жалкую сумму.

– Возьми, пожалуйста. Купи что-нибудь поесть.

– Ты же знаешь, на что я их потрачу. – Олли внимательно смотрел на меня, пока я созерцала стоящую рядом с ним бутылку сидра. Его пристрастие было единственным, что я могла простить. У него была на то причина. И заключалась она в том, как он когда-то спас меня.

– Просто пообещай, что купишь хотя бы сэндвич.

– Ладно.

– Обещай, – повторила я.

– Обещаю.

Когда Олли улыбнулся, я заметила, что он лишился еще одного зуба в нижнем ряду – они выпадали, словно сбитые кегли. Сердце щемило при виде того, какую жизнь ведет Олли, но он неизменно отвергал все мои попытки помочь ему, и оставалось только наблюдать, как он медленно губит себя. Я надеялась, что его хоть немного утешит то, что кто-то в этом мире по-прежнему беспокоится о нем.

Позади нас к небу поднимался серо-белый дым от множества сигарет. Я направилась обратно к толпе, в то время как предыдущая группа вышла из двустворчатых дверей.

Я держалась позади. Не хотела оказаться в передних рядах – там меня могли спросить, кто я такая, – но и не хотела оставаться слишком далеко позади и упустить, что скажут о ней. Держаться ровно посередине зала крематория – вполне подойдет.

К тому времени, как четыре облаченных в костюмы служителя внесли в зал некрашеный сосновый гроб, где лежала Шантель Тейлор, и поставили его на постамент, песня Адель[2], звучащая из динамиков, доиграла до второго припева. Гроб был украшен цветами, скорее всего пластиковыми, включая лежащие на крышке ужасного вида венки со словом «МАМОЧКЕ», выписанном желтыми гвозди́ками.

Проводить ее пришло человек тридцать или чуть больше. Почти все были ровесницами Шантель: одинокие матери в возрасте чуть за двадцать, носящие украшения из поддельного золота, с татуировками на руках. Если и требовалось какое-то доказательство тому, что я была права, помогая ей умереть, то оно было прямо передо мной, в глазах этих молодых зомби.

Я взглянула на черно-белый экземпляр распорядка службы, на обложке которого была прилеплена фотография Шантель. Женщина была изображена в садике возле пивной, с пинтовой кружкой в руке, ее беременный живот уже заметно выпирал. Я покачала головой: ее ребенок еще в утробе матери был лишен всяких шансов на нормальную жизнь.

В первом ряду, возле заплаканной пожилой женщины, сидели, несомненно, они. Женщина повернула голову и промокнула бумажным платком чересчур густо нанесенную тушь, стекавшую по лицу, словно нефть. Дети были слишком малы, чтобы присутствовать, – я вспомнила, как Шантель говорила, что обоим нет и четырех. Глядя на бабушку, я решила, что им будет лучше оказаться на попечении местных властей. И мысленно сделала пометку сообщить в социальные службы о том, что она хранит наркотики у себя дома. Я понятия не имела, так ли это, но был шанс, что полиция найдет что-то, дабы использовать против нее. Тем самым я окажу услугу детишкам. Находиться под опекой государства – конечно, испытание не из приятных, но меня это не убило.

Священник зачитал надгробную речь, и я вспомнила, что когда Шантель впервые позвонила в «Больше некуда», мы обсуждали то, как она пытается соскочить с героина ради своих несчастных малышей. Только с моей помощью она постепенно начала осознавать, что даже если бросит наркотики, то для таких семей, как у нее, не существует никакого счастливого будущего. Спустя несколько недель Шантель уже снова плотно сидела на веществах.

– Что вы чувствуете, понимая, что ваши дети не могут дать вам такого блаженства, какое дают наркотики? – спросила я ее однажды, через пару недель спустя после того, как наши разговоры сделались регулярными. По ее тону я чувствовала, что тот день выдался у нее особенно мрачным.

– Чувствую себя дерьмовой матерью, – без обиняков ответила она.

– Уверена, что дети не считают вас таковой… Они просто любят вас какая вы есть. Они не осознают, что за жизнь вы создали для них. Этот хаос – все, что они знают.

– Что вы имеете в виду под «хаосом»?

– То, что их мать зависит от наркотиков и прочих веществ. То, что у нее нет денег на нормальную, полноценную еду. То, что, когда подрастут и пойдут в школу, они увидят у своих одноклассников вещи, которые вы им никогда не сможете купить. И я знаю – вы из тех людей, которые от этого ужасно страдают, верно?

– Конечно.

– Думаете о том, что они будут расти, ненавидя и презирая вас?

– Да, все время.

– Вас беспокоит, что они могут пойти по вашим стопам и стать наркоманами, как вы и их отец, да? Это может оказаться наследственным, не так ли?

– Я не позволю им подсесть на наркотики.

– Могу держать пари, что ваша мама говорила то же самое о вас, но трудно заставить человека делать или не делать что-либо, я права? Неудивительно, что вам кажется, будто вы плохо справляетесь со своими материнскими обязанностями. Что еще вас тревожит?

– Что они разочаруются во мне.

– Очень легко обзавестись дурными привычками, когда речь идет о зависимости, особенно если вы не видите причин для того, чтобы держаться на плаву.

– Мне казалось, у меня есть причина – мои дети… но я недостаточно сильна.

– И как вы уже сказали мне, вы знаете, что они, вероятно, разочаруются из-за жизни, на которую вы обрекли их. А жить без героина тяжело, верно? Особенно если нет ничего другого. Наверняка это вызывает ощущение, что жизнь никогда не станет лучше, чем есть.

– Что я могу сделать, чтобы им стало лучше жить? – Шантель всхлипнула.

Это был тот вопрос, которого я ждала от нее. И знала, что как только мои слова заставят ее вернуться к прежней зависимости, она придет к решению, заготовленному мной для нее. Всем будет лучше без Шантель.

Когда настал ее день расплаты, она приобрела у своего бывшего дружка, громилы-наркоторговца, достаточно героина для того, чтобы сделать все необходимое. Я закрыла глаза и внимательно вслушивалась в шлепанье ее босых ног по доскам пола, который Шантель не могла даже застелить ковром; слышала, как она задернула занавески и тихо закрыла за собой дверь спальни, как заскрипела кровать под невеликой тяжестью ее тела. Услышав щелчок зажигалки, вообразила, как пламя нагревает металлическую ложку. Представила, как втягивается в шприц мутная жидкость, как Шантель ощупывает свои руки и ноги, пытаясь найти вену, еще не схлопнувшуюся под тяжестью ее слабой воли.

– Когда мои дети подрастут, найдите их и скажите, что я поступила так, потому что любила их, хорошо? – попросила она.

– Конечно, – солгала я. – Напоминайте себе о том, что исследовали все остальные тропинки и пришли к выводу, что это единственный путь, имеющий смысл. Вы идете вперед и позволяете всем, кто любит вас, сделать то же самое. И я высоко ценю это.

Спустя несколько секунд игла пронзила ее кожу, и я с блаженным удовлетворением выслушала всё до ее последнего вздоха. Единственный звук, значение которого для меня превыше всего остального… тот драгоценный момент, когда кто-то в последний раз выдыхает, уходя прочь из этого мира. Люди, которые, подобно Шантель, живут в постоянном страдании, предают себя в мои руки, потому что я понимаю их лучше, чем способен понять кто-либо еще на свете. Я знаю о том, что им требуется, больше, чем знают их братья, сестры, родители, супруги, лучшие друзья или дети. Я понимаю их, поскольку знаю, что для них лучше всего. Если они даруют мне доверие, я вознаграждаю их, доходя хоть до края света, чтобы помочь. Я облегчаю их страдания. Пресекаю все плохое, что случилось в их жизни. Спасаю от себя самих. Вот кто я такая: спасительница заблудших душ.

 

Через двадцать два дня после того, как я спасла Шантель, мы наконец-то оказались в одном помещении. Темно-красный бархатный занавес окружил гроб, прежде чем тот отправился в печь. Когда ее друзья направились к выходу, я взяла экземпляр распорядка траурной службы и положила в черную сумку, которую брала на все похороны.

Именно в ней я хранила остальные распорядки служб. Шантель была пятнадцатой. Моя коллекция становится довольно внушительной.

Глава 6

– О, Лора, он просто воздушный, – восхитился Кевин, сунув в рот второй кусок моего бисквитного торта. Я не устояла перед соблазном оставить кусок на столе человека, и так страдавшего высоким уровнем холестерина в крови.

Когда Кевин подошел ко мне в офисной кухоньке, я попыталась отвести взгляд от его неопрятной бороды. Он обманывал себя, если полагал, что она отвлекает кого-нибудь от его быстро редеющих волос. Во время разговора Кевин случайно выплюнул крошку мне на юбку. Вечером придется ее стирать.

– Спасибо, – ответила я с фальшивой скромностью. – Получился совсем не таким красивым, как мне хотелось бы, а домашний джем вышел немного вязким.

– Поверить не могу, что ты сама делаешь джем… Просто идеальная жена.

– Стараюсь. – Я мысленно поблагодарила супермаркет и предложила Кевину еще один кусок.

У моей личности много разных граней, но все окружающие неизменно видели одну: кормилица.

– Понимаю, почему вся выпечка, которую ты делаешь для акций по сбору средств, расходится в самом буквальном смысле как горячие пирожки, – добавила Зои. – И все же, серьезно, ты должна подумать о том, чтобы принять участие в одном из состязаний кондитеров. Произведешь фурор.

Ее передние зубы снова были измазаны в губной помаде. Что не так с этими людьми?

Акции по сбору средств являлись моим коньком. «Больше некуда» была зарегистрированной благотворительной организацией и не получала денег ни от местных, ни от государственных властей. У нее были филиалы почти в каждом графстве, но ожидалось, что она будет работать на самоокупаемости и самостоятельно оплачивать все счета за расходы. Телефонная связь, ремонт компьютеров, программное обеспечение, оборудование, съем помещений, налоги и так далее, в целом около 80 000 фунтов в год. Будучи казначеем нашего филиала, я была вполне довольна тем, что самостоятельно изыскивала и добывала средства, пока головной офис не назначил менеджером Джанин Томсон. Она не просто наступала мне на ноги, а танцевала на них с грацией страуса на горячих углях.

Когда за два года до этого она только-только пришла волонтером в нашу организацию, я с первого взгляда поняла, что мы вряд ли подружимся. Все в ее внешности претило мне: от вечно прищуренных глазок до бровей, нелепо выщипанных высокими дугами, словно логотип «Макдоналдса». Седые волосы липли к голове, будто уродливые слизняки, и она пыталась придать объем своим бритвенно-тонким губам, подмазывая ярко-красной помадой под ними и над ними. Настоящая клоунесса в поисках цирка.

Потом, когда ее продвинули на пост менеджера, обойдя меня – несмотря на всю тяжелую работу, которую я проделала, – моя неприязнь превратилась в ненависть. Я даже никогда не хотела получить эту должность, потому что тогда у меня стало бы меньше времени на то, чтобы говорить по телефону; но тут уж было дело принципа. Эту должность мне должны были поднести на тарелочке.

Джанин немедленно дала всем понять, что она тут главная, хотя мы успешно справлялись с делами задолго до ее появления. Но такова уж была ее натура.

Однако больше всего меня злило то, что она проявляла нездоровую одержимость мною. Иногда, сидя в своей выгородке и выслушивая, как еще одна неприкаянная душа делится своими тайнами, я ловила Джанин на том, что та взирает на меня из своего застекленного офиса, сдвинув очки на кончик носа и напряженно пытаясь уловить: не говорю ли я что-то, чего нет в своде правил. Знала бы она, как далеко я могу отойти от этого свода, когда мне этого хочется!.. А когда Тони пришел вместе со мной на ужин в честь шестидесятилетия Мэри, Джанин практически не сводила с него глаз. Я видела, как она заигрывала с ним, а он смешил ее. Но в глубине души она должна была знать, что никогда не сможет привлечь такого мужчину, как мой муж, – или, если уж на то пошло, любого мужчину, не страдающего слепотой.

– Попробуй немного Лориного торта, – предложил Кевин, когда Джанин вошла на кухню, чтобы сполоснуть свою кофейную кружку. С покатого плеча свисала кошмарная оранжевая сумка с изображением китайского дракона – автопортрет, предположила я. Она всегда ходила только с этой сумкой, которая не подходила ни к чему из ее скудного гардероба из тусклых поношенных шмоток. Когда Джанин сказала, что эта сумка единственная в своем роде, я поверила, потому что никто другой не захотел бы приобрести такую.

– Не знаю, как у тебя хватает времени делать так много дел, – начала Джанин. Другие не расслышали, но я-то четко распознала обвиняющие нотки в ее тоне. – У тебя семья, ты волонтеришь здесь и еще ухитряешься конкурировать с лучшими кондитерскими города… Просто богиня домашнего очага, а?

– Хочу дать хороший пример своим детям; к тому же я умею справляться со многими делами разом, – ответила я со скупой улыбкой. – Если желаешь получить от меня пару советов, просто попроси. Хочешь торта?

– Нет, спасибо. Непереносимость глютена.

– Так действительно бывает? Просыпаешься как-то утром и понимаешь, что спустя пятьдесят с лишним лет не можешь есть торт?

– Мне сорок два года. – Джанин сердито зыркнула на меня, и я мысленно сделала пометку мелом на доске. Кевин и Зои пытались скрыть, как их все это веселит.

– Не очень хорошо умею определять возраст, – созналась я.

Скоро Джанин поняла, что ее работа была бы намного труднее, если б не те тысячи фунтов пожертвований и спонсорских вложений, которые я в одиночку приносила нашей организации. Я без колебаний просила средства у местных компаний или проникала на вечеринки крупных бизнесменов, дабы получить то, что мне было нужно, – даже если из-за этого приходилось терпеть приставания толстых лысых мужчин, пахнущих виски, сигарами и безнадежностью, которые полагали, будто я нахожу их привлекательными.

Тяжкий труд приносил мне славу и высвобождал для Джанин время, чтобы та могла посидеть на сайтах азартных игр – она заходила туда, когда думала, что никто этого не видит. Может, она и чистила историю браузера, но я нашла эти странички в разделе куки[3] – нашла с быстротой вращения рулетки, в которую Джанин так любила играть. Я сохранила для себя это знание, снятые мною скриншоты и пароль от ее учетной записи. Возможно, когда-нибудь пригодится.

Дневная смена часто бывала спокойной. Днем звонили в основном отчаявшиеся домохозяйки и мамочки – пока детей и мужей не было дома. Еще это время любили заключенные, пользуясь тем, что звонок на наш номер был бесплатным. Ранним утром по большей части поступали звонки от мужчин, идущих на работу, – как правило, их тревожили денежные вопросы и суммы в счетах, которые эти люди могли обнаружить в почтовом ящике по возвращении домой. Большинство клиентов-самоубийц ждали до вечера, когда они оставались в одиночестве и у них появлялось время подумать.

Это было любимое время Дэвида. Прошло больше семи месяцев после нашего первого разговора, и почти пять месяцев – после последнего. Иногда я скучала по нему так сильно, что это причиняло мне физическую боль.

С самого первого его звонка я поняла, что мы связаны. Моя интуиция цеплялась за отчаяние в голосе, за построение фраз, за то, как человек произносит определенные слова. По нашему диалогу я инстинктивно определяла, кандидат человек или нет. И ни одно ощущение не могло сравниться с тем, что я испытывала, когда они появлялись в моей жизни.

Дэвид был вежливым мужчиной с мягким голосом – однако эмоционально парализованным, неспособным оправиться после жестокой смерти своей жены. Она была убита тремя грабителями, вломившимися в дом, пока Дэвид работал в ночную смену. С тех пор удушливое облако вины окутало новую жизнь, которая ему досталась. Для него оказалось невозможно в одиночку двигаться по этому пути, поэтому одним тоскливым вечером он поднял телефонную трубку и позвонил нам. Мне.

В скорби Дэвида было нечто совпадавшее с моей скорбью и связавшее нас воедино. Он не искал сочувствия и не просил никого уверить его, что он не виноват в смерти жены, – потому что вокруг него было множество людей, которые и так это делали. Он хотел лишь, чтобы кто-нибудь выслушал и по-настоящему услышал его – и никто не был способен понять его потерю лучше, чем я.

Мы были родственными душами, которых связали жестокие действия других людей. Я выбрала борьбу. Он же сдался. По мере того как наши разговоры становились все более частыми, а эмоциональная связь усиливалась, я поймала себя на том, что хочу сохранить ему жизнь – по эгоистическим причинам. Мне нужны были наши беседы, мне нужно было слышать, как он говорит, мне нужно было, чтобы я была ему нужна. Я свернула с протоптанной тропы и занялась попытками помочь ему. Если б он понял, что, приложив чуть-чуть больше усилий и протянув руку чуть-чуть дальше, сможет дотянуться до меня – и я сумею помочь… Я поставила себе цель сохранить его ради себя, а он пытался убедить меня, что ему лучше быть мертвым. Я просто не хотела отпускать его. Но в конце концов мне пришлось признать поражение, хотя это и разбило мне сердце.

Главным затруднением Дэвида было то, что он не хотел покидать эту жизнь в одиночку. Поэтому моей главной задачей стала попытка найти того, кто захочет завершить свой жизненный путь вместе с ним.

А потом неожиданно появилась она.

Глава 7

Когда начинали сказываться побочные эффекты таблеток для похудения, я была признательна за то, что в доме больше одного санузла.

Чуть ли не полчаса я не могла слезть с унитаза в своем туалете. После, распылив в воздухе изрядное количество освежителя и еще ощущая спазмы в кишечнике, стала изучать живот, встав к зеркалу боком. Были заметны определенные признаки того, что даже за последнюю неделю он стал чуть более плоским. Я провела по нему пальцами, воображая, будто Тони касается моего тела. В это утро я, наверное, смогу сжечь по меньшей мере на двести калорий больше, если выберу пешую прогулку до школы вместо поездки на машине. Если такой прогресс сохранится и дальше, может быть, Тони снова начнет видеть меня по-настоящему…

Я загрузила в посудомойку тарелки, оставшиеся от завтрака, и увидела, что Тони – к моему вящему раздражению – снова наливает кофе в одну из хороших кружек. На улице было теплее, чем утром предсказывала по телевизору упитанная дикторша, поэтому я обвязала толстовку вокруг талии и стала думать о том, что словно еще вчера вела Элис на первое занятие в подготовительном классе. Неделя занятий, неделя отдыха; мы проделывали тот же путь, который я некогда проходила с Эффи. Сейчас Эффи считала себя слишком крутой, чтобы идти с нами, поэтому вышагивала в нескольких футах впереди. Элис держала меня за руку и раз за разом напевала припев песни, услышанной ею по радио. Ее любовь к повторениям злила меня. Я сдавила ее пальцы так, что она вскрикнула и попросила меня отпустить. Сейчас уже никто не желал держаться за мамочкину ручку, и это меня устраивало. К тому времени, как я дошла до школьных ворот, Элис уже бегала на игровой площадке со своими подругами.

На секунду я подумала, не завести ли разговор с другими мамочками, занявшими свои места в обычном утреннем кружке сплетниц. «Мафия», как прозвал их Тони. Но это было бессмысленно, потому что в тесных рядах этих дамочек никогда нет свободных мест для посторонних. Я так и видела, как в фитнес-зале они, словно стая гиен, взирают негодующими взглядами на каждую женщину, чьи габариты превышают десятый размер[4]. Потом представила их в задних рядах велотренажерного зала и как по их коже, гладкой от инъекционных имплантатов, стекают капли пота на подстеленные белые полотенца. А после, думала я с затаенным весельем, они поглощают в кафе пересахаренные смузи и пирожные. Такие дамочки в равной мере пленяли и отвращали меня.

 

Путь от школы до моего следующего пункта назначения занял ровно двадцать две минуты – это время я использовала, чтобы выкурить сигарету и выкинуть из головы все негативные мысли. Потому что когда я прихожу к якорю, мне нужна ясность. Хочу, чтобы мысли и сердце были так же чисты, как у него.

Вскоре впереди показался Кингсторпский пансионат. Большое прямоугольное здание с двумя крыльями, раскинутыми в стороны, словно ветки. Толстые солидные дубы росли по бокам вымощенной кирпичом подъездной аллеи, которая вела вверх по едва заметному склону к двойным дверям, забранным матовым стеклом. Здание было окружено тщательно ухоженными садами, поодаль виднелось озеро.

Я улыбнулась молодой регистраторше в приемной и расписалась в книге учета. Проверила, появились ли в книге за время, прошедшее с моего последнего визита, подписи Тони или девочек, но их имен не было. Их никогда не было. Никто из них не знал, что я хожу сюда четыре раза в неделю.

Нажав на кнопку, регистраторша впустила меня в общий зал, где я обнаружила Генри и маленькую группу его сотоварищей – все они сидели по отдельности, и их внимание было полностью занято разными предметами.

Он почти неподвижно сидел в своем кресле на колесах и никак не отреагировал на мой приход. Но для меня это не имело значения – я знала, что так будет. И точно так же я знала: он понимает, что я здесь. Назовите это материнской интуицией.

Голова моего сына была склонена вправо, однако взгляд оставался прикован к экрану телевизора, висящего на стене. Не было возможности понять, как много из увиденного он воспринимает, однако выглядел Генри так, словно полностью сосредоточился на мультфильме «Свинка Пеппа». Струйка слюны, тонкая, словно паутинка, тянулась из уголка рта вниз по подбородку, к нагрудному карману футболки. Я достала из сумки бумажный платочек и промокнула слюну, потом ногтем указательного пальца аккуратно убрала оставшиеся от завтрака крошки из другого уголка губ.

Просунула руку под ремни, надежно удерживавшие Генри в кресле, чтобы проверить, не слишком ли туго они затянуты на плечах или на талии. Обнаружив, что ремни оставили глубокие вмятины на коже, накричала на нянечку. Мне было ненавистно то, что он может испытывать боль, но не в состоянии как-то проявить это.

Я посмотрела в глаза Генри; когда-то они могли озарить весь зал, но теперь словно потеряли свой блеск. Это произошло не вдруг, но я боялась, что начинаю терять его. Мне не с кем было поделиться наблюдениями, потому что никто, кроме меня, не приходил повидать его.

Я провела рукой по его мягким темно-русым волосам. Они были зачесаны вперед, хотя нянечки были в курсе: я считаю, что такая прическа ему не идет. Поэтом я плеснула себе на ладонь немного воды из пластиковой чашки и разобрала его челку на косой пробор. Судя по всему, в школе, где училась Элис, такая прическа была модной среди мальчишек – ровесников Генри.

Тощие руки и ноги выпирали из-под пансионатской одежды. Он так и не набрал вес, потерянный за время пневмонии. Две недели я почти неотрывно провела с ним, даже спала в кресле рядом с его кроватью – и еще столько же в больнице, куда его увезли на дренаж легких. Я была со своим сыном – и впервые смогла пробыть с ним так долго с того момента, как в наш дом приехала «скорая помощь», чтобы увезти его от меня.

Я всегда готова была признать, что первые годы жизни Генри дались нам тяжело – слабая иммунная система делала его уязвимым для любой инфекции, и изрядную часть суток он только и делал, что кричал. Конечно, он оказался пожизненным источником хлопот – а разве не так обстоят дела с любым ребенком? Но, как ни пыталась, я не сумела заставить Тони принять его. Ближе к финалу он практически не смотрел в сторону сына.

Я знала, что никогда не поведу Генри в школу, никогда не увижу, как он играет с друзьями, никогда не смогу присутствовать на его свадьбе. Мы не сможем делить друг с другом воспоминания, и я никогда по-настоящему не узнаю, о чем он думает. Все мечты и планы, лелеемые во время беременности, давным-давно рассеялись дымом.

Но я нашла новую надежду: хотела помочь ему развиться настолько, насколько он вообще в состоянии. Даже самое мелкое достижение, такое, как распознание формы и цвета, становилось огромным и всеобъемлющим. Постепенно я научилась принимать существующее положение вещей и не цепляться за то, что могло бы быть.

Разумом он никогда не станет старше годовалого младенца, никогда не впитает никаких знаний. Он никогда не будет ждать от меня больше, чем я отдаю. Для меня Генри был идеальным семилетним мальчиком, просто на свой особенный лад.

Я отчаянно хотела оставаться опекуншей сына, потому что он был частью меня. И мы отлично проводили время вместе, пока поставленный мне диагноз – рак – не разрушил все. Требовалось срочное и тщательное лечение, поэтому меня положили в больницу. Когда несколько недель спустя я вернулась домой, Генри исчез. Сначала Тони утверждал, что сын просто временно находится на попечении и вернется, когда я буду чувствовать себя достаточно хорошо, чтобы присматривать за ним. Но когда я набралась сил, муж поставил передо мной ультиматум: или наш брак и девочки, или я и Генри – сами по себе.

Все – от врачей, осматривавших Генри, до патронажных медсестер – заверяли меня: на нем никак не отразится то, что он больше никогда не вернется домой. Но я знала своего сына. Он думал, что я отказалась от него и отдала в руки людей, которые никогда не смогут полюбить его так, как любила я. Меня убивало то, что он не знает: я не виновата – не мое нежелание, а моя болезнь разделила нас. Чувство вины заставляло меня задыхаться.

Я находила слабое утешение в том, что здесь Генри хотя бы будет под должным присмотром. Его накормят, искупают, оденут и вывезут в сад или к озеру – подышать свежим воздухом. Он ничего не хотел и не нуждался во мне, но я все равно приходила. Я могла только убрать крошки с его губ и расчесать ему волосы на косой пробор. Хотя бы это.

Я взяла Генри за руку и положила пальцы на его запястье, просто чтобы почувствовать его пульс.

«Чувствую, как во мне бьется его сердце», – сказала я Тони однажды во время беременности.

«Не говори ерунды, – ответил он. – Ты просто слышишь собственное».

Тони не понимал, что мое сердце и сердце Генри были едины. И пока я могу ощутить его пульс, он всегда будет моим якорем.

2Адель Лори Блю Эдкинс (р. 1988) – популярная британская певица.
3Хранящиеся на индивидуальных устройствах файлы веб-профиля с разного рода данными, по которым конкретного пользователя идентифицируют веб-серверы.
4По британской шкале 10-й размер соответствует 44-му российскому.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25 
Рейтинг@Mail.ru