Сын Эльпиды, или Критский бык. Книга 2

Дарья Торгашова
Сын Эльпиды, или Критский бык. Книга 2

Глава 1

Нетрудно представить, какое смятение среди суеверных вавилонян вызвала такая кончина правителя. Сатрап, готовившийся вопрошать небеса о будущем своей земли, получил худший знак из возможных, заплатив богам собственной кровью, – и, вдобавок, оставил после себя преемника-иноземца! Многие устрашились этого знамения; а наиболее здравомыслящие, конечно же, винили в гибели Эриду меня самого.

Я поднялся на крышу один, чтобы говорить с народом. Я приблизился к ограждению – я очутился над тем самым местом, где когда-то повздорил с Демаратом, и мне был виден висячий сад. Зимой вьющиеся растения на дворцовых террасах были в цвету; теперь они все увяли. Солнце уже клонилось к западу, но жара и не думала спадать; и, несмотря на это, Дорога процессий была запружена людьми.

Шум тысячной толпы ударил мне в уши, и я покачнулся, поглядев вниз с высоты. Я различал яркие дорогие одежды и высокие шапки знати; но куда больше было грубых бурых накидок и некрашеных рубищ. Вдруг я с содроганием представил себе, что было бы, если бы я упал туда, к ним.

Я бы даже не разбился: вавилонская чернь разорвала бы меня на кусочки, как священную жертву своей ярости, чтобы упиться моей кровью… Но когда я приветственно воздел руки, все собравшиеся, задрав головы, воззрились на меня в благоговении. Им нужен был новый кумир взамен поверженного, и как можно скорее!

– Люди Баб-или1! – крикнул я. – Люди священного города!

Я обратился к собравшимся на аккадском языке, хотя среди них было много персов. Настала тишина… я слышал только медленные вздохи толпы, будто вся она сейчас дышала одной огромной грудью.

– Ваш правитель, которого все вы любили, пожелал узнать волю богов, взойдя на Эсагилу, – и великий Бел-Мардук явил свою волю, забрав его к себе! Я тоже любил Эриду и глубоко скорблю о том, что случилось!

Я сделал паузу, облизнув сухие губы.

– Мы делили с Эриду все государственные заботы, и он всегда слушал моего совета… Теперь я, Питфей Гефестион, принимаю вас под свою руку! Я так же, как он, буду защищать вас и заботиться, со мной вы не будете ни в чем знать нужды!

Собрание откликнулось слитным гулом. Потом я начал различать отдельные голоса: стоны сдавленных, проклятия, которые выкрикивали в основном мужчины, и благословения, которые звучали гораздо реже, больше со стороны женщин. Вдруг какая-то женщина крикнула: «Да живешь ты вечно!», словно я был фараоном в Египте и готовился принять божественную власть. После этого приветственные крики послышались со всех сторон, многие смеялись и рыдали от избытка чувств.

Меня охватил неизъяснимый восторг. Я раскинул руки, словно желая обнять всю эту необъятную толпу, которая сейчас принадлежала мне… словно я мог сотворить любое чудо на потребу этим людям, которые все сейчас любили меня! Постояв так несколько мгновений, я отступил назад, точно божество, которое жрецы уносят внутрь храма после церемонии.

Я спустился по лестнице, пошатываясь: голова у меня кружилась, и я присел на ступеньки у подножия. Что я сейчас наговорил людям Вавилона, и был ли это я?..

Я пытался убаюкать толпу сочиненной на ходу сказкой. А что, если происшествие с моим дорогим другом и вправду было знамением?

Я не верю, что боги или бог взирают на нас постоянно, что им есть дело до всех наших ничтожных дрязг: поистине, непомерно людское самомнение! Но сейчас, когда я говорил с вавилонянами, бессмертные видели меня! Это одно из тех мгновений, по которым судят всю жизнь!

Пусть даже это не приведет к успеху, как прежние мои политические начинания! Но боги видели и слышали меня – и теперь я останусь блюсти Вавилон, покуда мне велит это моя мойра.

Я долго лежал в горячей ванне, очищаясь от гнетущих мыслей, а потом поел в одиночестве: мне прислуживал молчаливый Артабаз, которому я был благодарен за понимание. Потом я пошел взглянуть, как Поликсена устроила детей. Артемисия и Медон лежали рядышком в кроватках, будто божественные близнецы, – будто не было в нашей супружеской жизни ни Фарнака, ни Эвтерпы…

– Он благотворно на нее действует, – сказала Поликсена, с улыбкой кивнув мне на мальчика. – Артемисия рядом с ним лучше ест и спит, и почти не капризничает.

Я был еще не в силах чему-нибудь радоваться, и задал только несколько важных вопросов. Конечно же, Поликсена не стала кормить Медона сама, – у нее было не так много молока; и, вдобавок, она заявила, что не хочет раньше времени лишиться зубов и испортить форму груди. Для моего осиротевшего сына моя супруга взяла кормилицу-вавилонянку – толстую и здоровую, с молоком жирным, как у верблюдицы. Но нянька у наших детей была одна на двоих – и, возможно, когда подрастут, они сроднятся куда больше, чем я и Гармония…

На другой день я вместе с женой посетил гробницу Эриду. Персидские цари высекают себе гробницы в камне – в скалах к северу от Персеполя упокоился Дарий, и там же будет похоронен Ксеркс. Однако Эриду умер слишком внезапно, и для него успели только вырыть яму, облицевав ее кирпичом, возведя кирпичные же стены и крышу и сделав ступеньки: чтобы те, кто чтит его память, могли оставлять у гроба свои приношения. Хорошо, что здешние мастера поднаторели в кирпичной кладке, и возведенная на скорую руку маленькая усыпальница моего друга выглядела не хуже дворцовых помещений.

Я подумал, что прикажу отделать ее яркими синими изразцами. Я оставил у простого мраморного саркофага сосуды с зерном нового урожая и благовонными маслами. А потом долго стоял на коленях, прижавшись лбом к холодному камню, – и думал, что Эриду ушел слишком далеко, так, что я уже не мог слышать его; или, быть может, он навсегда поселился во мне, и теперь его голос слился с голосом моего собственного сердца?.. Саркофаг был запечатан, по примеру египетских. Я решил, что не стану запечатывать саму гробницу, – и сокровищ внутрь складывать не буду, дабы ее не разграбили.

Эвтерпу просто закопали в землю на краю кладбища, насыпав могильный холмик, – скоро могила бедной ионийки потеряется в бесконечном ряду захоронений вавилонян. Но пока я здесь, я ни с чьей другой ее не спутаю.

Я возвращался во дворец с тяжелым сердцем, во власти печали, которая отныне всегда будет моей спутницей. Но теперь я был готов начать новую жизнь, один, – начать новый свиток, какая бы повесть на нем ни разворачивалась.

Первым делом я, конечно, уведомил обо всем Аместриду. Я не знал, как смог бы теперь смотреть этой женщине в лицо, – но, к счастью, еще несколько месяцев мне не придется видеть ее.

Царица прислала мне любезное письмо, в котором выражала большое сожаление по поводу моей утраты, – но соглашалась утвердить меня в качестве вавилонского наместника. Я трижды перечитал этот папирус. Я уже никогда не избавлюсь от сомнений! Но, возможно, Поликсена напрасно кивала на персидскую царицу, приписав ей такое черное дело. Возможно, для супруги Ксеркса смерть Эриду явилась такой же неожиданностью, как и для нас!

Мое самостоятельное правление пошло весьма успешно. Я был уже достаточно опытен, а этот восточный город – слишком стар и привычен ко всякой власти, кроме демократической. Хотя даже для вольнолюбивых Афин народовластие было еще в новинку.

Кончилось лето, наступила осень. И хотя в Вавилоне перемена погоды почти не ощущалась, я сознавал, что скоро мы опять окажемся заперты среди пустынь, лишившись возможности бежать… Я не собирался бежать – но чем ближе подходил день возвращения Ксеркса, тем сильнее я паниковал. Я все явственнее понимал, что не смогу приветствовать великого деспота с тою же непринужденностью, что и Эриду: раболепие вавилонян не было для них раболепием, а являлось преклонением перед высшей властью, естественным для азиатов, как дыхание! Пока нас было двое, за такие церемонии отвечал Эриду; а для меня одного это окажется непрерывным насилием над собой, которого я не выдержу! И что тогда ждет меня и мою семью?..

Ксеркс, надо полагать, настроен вовсе не благодушно, получив такую трепку от моих соплеменников. И малейшая моя оплошность может погубить всех нас…

И пока я терзался такими сомнениями, совершенно неожиданно явился посланец из Карии. Царица Артемисия прислала мне письмо.

Казалось, Артемисия уже забыла, какую дала мне отповедь прошлой осенью. А может, она посчитала, что я проглочу любое оскорбление!

Как бы то ни было, карийская царица предлагала мне не что иное, как побег… Артемисия писала, что понимает, в каком затруднительном положении я очутился: и, из сочувствия к соплеменнику, она предлагала мне свободно провести меня через свои земли и в порту Галикарнаса посадить на корабль, который доставит меня куда угодно! И все это безвозмездно!

Я попытался добиться от посланника какого-нибудь объяснения; но этот кариец, одетый как перс, лишь с достоинством поклонился и сказал, что воля его госпожи является для него тайной. Он не знает содержания письма, и ему велено только передать его и дождаться ответа.

Я пошел к моей царице. Она как раз укладывала детей поспать днем. Но по моему лицу жена сразу поняла, что у меня неотложные вести.

Мы направились в спальню, и там я вручил Поликсене письмо. Она села за столик и, сдвинув брови, внимательно его прочитала. Потом подняла на меня глаза – в них появился особенный блеск, который я хорошо знал, на высоких скулах проступил румянец.

– Каково твое мнение? – спросила она.

– Это ловушка, – ответил я без колебаний. – Думаю, за этим стоит Фарнак.

Поликсена медленно наклонила голову.

– Очень может быть.

 

Я усмехнулся.

– И она еще сочла, что я попадусь! Неужели Артемисия считает меня таким дураком?

Поликсена так же медленно покачала головой. Она принялась расплетать косу, перекинутую через плечо.

– О нет, Питфей. Напротив, Артемисия убеждена, что ты умен! Она действительно предлагает тебе корабль и свободу… но не просто так. Однако о подобных вещах мужьям и отцам не пишут напрямую.

Я почувствовал, что краснею под ее пристальным взглядом. Неужели?..

Пурпурные губы Поликсены тронула улыбка.

– Ну как, господин мой муж, ты согласился бы на такой обмен?

Я наклонился к ней.

– Мне казалось, что ты достаточно знаешь меня, чтобы не задавать подобных вопросов! Что об этом думаешь ты сама?..

Поликсена расплела косу до конца и встала, резким движением головы откинув за спину черные волны волос.

– Фарнак никогда не стал бы подчинять меня силой, – произнесла она. – Любовь рабыни – это не любовь! Женщина только тогда любит, когда может выбирать за себя и за другого… И теперь брат – и царица Карии ждут ответа от меня, а не от тебя!

Она вскинула крепко сжатый кулак. Я восхищался ею, почти забыв, что мы говорим о моем сопернике. Я понимал теперь, почему Фарнак всю жизнь пламенно любил ее одну и не мог забыть!

– И что ты скажешь ему? – воскликнул я.

Поликсена посмотрела мне в лицо.

– Я напишу ему, напишу своей рукой, – произнесла она с расстановкой, – пусть приезжает в Вавилон сам, чтобы взглянуть на нашу дочь. Мы объяснимся, и я скажу свое окончательное слово… И пусть Фарнак привезет с собой сына, которого я так давно не видела!

Я отпрянул, потрясенный.

– Он никогда на это не согласится!

Поликсена усмехнулась.

– Согласится. Иначе покажет себя трусом, который недостоин моей любви! А ты проявишь свое прославленное благородство и примешь его как дорогого гостя… не правда ли, Питфей?

Я посмотрел ей в глаза.

– Я сделаю так, как ты хочешь, – но только если ты скажешь мне, что у тебя на уме! Я вижу, ты опять что-то задумала!

Поликсена кивнула.

– Да.

Потом лицо ее исказилось болью, и она подняла обе руки, стиснутые в кулаки.

– Я скажу ему, кто повинен в смерти Варазе: и тогда Фарнак сам откажется от меня!.. Он приедет, полный надежд, а я воткну ему нож в сердце!

Она стала кусать губы.

– Фарнак мой двойник, моя мужская половина! О светлая Анахита2, богиня чистых вод, я уже теряла любимых… но никогда еще мне не было так больно!..

Поликсена села и зарыдала, уронив голову на руки. Я понял, что должен уйти; и покинул мою супругу, которой предстояло сделать столь тяжкий и окончательный выбор.

Спустя час Поликсена сама вручила гонцу запечатанное письмо. Она так и не позволила мне взглянуть на него – однако я ей верил.

Поликсена плохо спала ночь, и наутро встала бледная, с запавшими глазами. Но она была уже почти спокойна; и даже подтрунивала над нашим положением. Она сказала, что царственная воительница наверняка наслышана обо мне и хочет познакомиться, раз зовет в гости!

Я был совсем не расположен шутить на подобную тему.

– Почему же тогда она так написала мне в прошлый раз?

Поликсена рассмеялась.

– Это Артемисия так с тобой заигрывает… Женщины могут говорить о тебе всякое, муж мой, но все согласятся, что ты очень необычен.

Я тоже рассмеялся и покраснел от такой сомнительной похвалы; в глубине души я был польщен – и встревожен. И Поликсена тоже перестала улыбаться, глядя на меня. В ее словах могло оказаться больше правды, чем хотелось бы думать.

Мы ждали, что Фарнак вышлет вперед гонца: если все-таки решится довериться сестре и явиться в Вавилон. Однако он приехал сам, без всякого предупреждения.

Глава 2

Фарнак и впрямь явился как почетный гость. Он не таясь объявил о себе страже – и воины пропустили его, будучи заблаговременно предупреждены: я все эти дни ставил у врат вавилонян, хотя было непонятно, когда ожидать Фарнака и ожидать ли его вообще. Я не знал, кому из вавилонских персов известно, что мой гость – преступник и заочно приговорен к смерти; и не знал, как скоро эти слухи дойдут до Ксеркса. Но в этом, как и во всем остальном, мне пришлось положиться на волю случая.

Я рассказываю об этом сейчас так спокойно! Старец уже не помнит, что в молодости заставляло кипеть его кровь; но никакими словами нельзя передать, что я испытал, вновь увидев лицо моего врага. И вспомнив, что у него в заложниках мой сын!

Я принял Фарнака на террасе, которую прозвал Демаратовой. Солнце уже не так немилосердно палило, и от реки не поднималось зловоние, только приятная прохлада. Это место всегда оживляло мои воспоминания, вливая в меня бодрость и ненависть: Фарнак не был послом или представителем государства, которого следовало бы принимать в тронном зале, а всего лишь моим личным гостем. И у меня с ним были слишком личные счеты…

Он явился во главе небольшого отряда одетых по-персидски карийцев, но от ворот ко мне поднялся один. Я стоял на террасе, совершенно безоружный, – если не считать моей материнской палки, которую я приказал отделать серебром и которая теперь вполне могла сойти за царский посох.

Соблазнитель моей жены подошел ко мне – и, остановившись в нескольких шагах, улыбнулся, охлопав свою запыленную одежду и разведя руками.

– Меня обыскали внизу, – таковы были первые его слова.

Он очень возмужал за те годы, что мы не виделись; загорелое лицо обрамляла короткая черная борода, он раздался в плечах. Однако сходство его с единоутробной сестрой никуда не исчезло – тот же тон, та же улыбка, те же плавные, изящные движения. Фарнак казался дополнением Поликсены, и между ними совсем не оставалось места мне!

– Привет тебе, – холодно сказал я, не ответив на попытку поддеть меня. – Рад, что ты добрался сюда благополучно.

Глумливая ухмылка исчезла, и он вмиг стал серьезен.

– Где Поликсена и моя дочь? – спросил Фарнак с угрозой: хотя был теперь вовсе не в том положении, чтобы угрожать.

– Ты увидишь их, – пообещал я. Мы с женой уговорились так заранее. – Но сперва тебе придется объясниться со мной. Где Нестор?

Фарнак обернулся и показал назад: блеснуло золотое колечко в правом ухе.

– Мальчик остался за воротами. За ним присматривает кормилица.

Собственно говоря, я того и ожидал. Я кивнул.

– Хорошо. Как только мы закончим, я отправлюсь за сыном.

– А зачем? – неожиданно спросил Фарнак. Он прищурил свои красивые зеленые глаза – казалось, разбойник и теперь нисколько не издевался. – Нестор тебя даже не узнает, и отцом он называет меня! И что ты можешь ему дать, скажи на милость?

Гнев поразил меня, подобно солнечному удару. Я чуть не схватил мерзавца за горло; но Фарнак предвидел мой порыв и быстро откачнулся назад. Я только стиснул кулаки, глядя на него и тяжело дыша.

– Это твоя вина, что мой сын меня забыл, – процедил я.

– Речь не о вине, а о том, что делать дальше, – спокойно возразил Фарнак. Он сложил руки на груди. – Я желаю видеть Поликсену, и немедленно! Я буду обсуждать это с ней, а не с тобой!

Я чуть было не сказал – что достаточно мне поднять палец, и его сбросят с башни. Но я воздержался. Фарнак и так это знал: все преимущества моего положения не делали меня сильнее, а бесшабашность моего врага только красила и возвышала его в женских глазах. О, как ненавидел я в этот миг мое уродство, благодаря которому так и не получил настоящего мужского воспитания, – и восполнить это было уже ничем нельзя!..

Я оставил Фарнака на террасе – уж конечно, я был не намерен вести его в покои жены. Я сам пошел за Поликсеной: она знала о прибытии брата и уже вся извелась. Увидев меня, она вскрикнула.

– Фарнак здесь?

Я кивнул.

– Он на террасе. Идем.

Я взял ее за холодную руку… но Поликсена вдруг вырвала руку.

– Нет, лучше проводи его в малый зал приемов! И сам уйди… пусть останется только стража!

Я понял, почему она так захотела. И страх, который Поликсена сейчас испытала перед этим свиданием, придал мне сил и бодрости.

– Ну конечно.

Я довел Поликсену до старинных кедровых дверей, обитых бронзой, и пропустил внутрь. Оставшись один на один со стражами, я, понизив голос, объяснил им, что за встреча тут должна состояться. Я приказал под страхом смерти глаз не спускать с царицы – но без нужды внутрь не соваться. Потом я послал вестника за Фарнаком.

Я издали проследил, как он идет, откинув свою красивую голову, с видом победителя… Потом я отступил – так, чтобы не слышать разговора между ним и Поликсеной; но не слишком далеко, чтобы подоспеть на помощь, в случае чего.

Какое-то время все было тихо… а потом я услышал крики. Фарнак и Поликсена кричали одновременно; потом она начала обвинять его, а он замолчал. Мне потребовалась вся моя выдержка, чтобы остаться на месте!.. Затем Поликсена разрыдалась, зло, отчаянно. Следом опять возвысил голос Фарнак: он отвратительно бранился. Вдруг он выскочил из зала, с белым и перекошенным от ярости лицом, и бросился прочь по коридору, протопотав мимо меня. Он хотел сейчас же уехать – но стражи у дверей дворца были мною предупреждены!

Вскоре до меня донеслись звуки борьбы, но она была короткой. А потом я услышал стук подкованных сапог и звон оружия: Фарнака вели обратно.

Я быстро обернулся и увидел жену, которая вышла в коридор и неподвижно замерла у стены. Я испытал громадное облегчение, почти торжество: Поликсена сказала брату правду, она сделала свой выбор!.. Но говорить с ней сейчас было не время.

Фарнак вновь появился перед нами, совсем не похожий на себя прежнего, – до боли напомнив мне Варазе. Руки его были заломлены за спину, дорогая парчовая одежда порвалась в драке, зеленые кошачьи глаза пылали злобой и отчаянием.

Он несколько мгновений смотрел мне в лицо, потом перевел взгляд на Поликсену позади меня… а потом плюнул мне под ноги.

– Значит, это западня, – хрипло проговорил пленник, улыбаясь безумной улыбкой. – Ты упечешь меня в темницу, как моего несчастного Варазе, или выдашь Ксерксу… и сестру мою ты в это втянул! Поистине, ты многого достиг на своем поприще, Питфей Хромец, – любая женщина могла бы поучиться у тебя вероломству!

Я спокойно улыбнулся. Несмотря ни на что, мое торжество в этот миг было почти безграничным.

– Мне, однако же, удивительно, что ты ожидаешь от меня благородства! Но я не собираюсь причинять тебе вред – лишь позабочусь, чтобы ты сам не навредил другим или себе… Проводите его в гостевую комнату, но глаз не спускайте! – приказал я стражникам.

Фарнака увели. И только тогда я опять взглянул на жену.

Поликсена некоторое время молчала, неподвижная и очень бледная… потом кивнула и улыбнулась.

– Я одобряю твой поступок.

Она сложила руки на груди.

– Фарнак теперь возненавидел меня. Но он скоро оправится и сможет действовать разумно! Мне кажется… он даже подозревал нечто подобное, ведь он знает меня как никто!

Я кивнул, сжимая губы.

– Нестор у него в лагере, за воротами, – сказал я. – Я сейчас же пошлю за ним!

К моему изумлению, Поликсена воспротивилась.

– Нет, мы сами должны отправиться туда! И только вместе с Фарнаком! Когда уже примиримся и договоримся обо всем!

– Договоримся? – воскликнул я.

Поликсена подошла ко мне и сжала мою руку.

– Разве ты забыл, что от Фарнака зависит наше спасение? – воскликнула она. Видя отвращение на моем лице, жена пылко прибавила:

– Другого пути я не вижу! А ты?

Я только покачал головой.

– Не знаю. Не знаю!

Как мне не хватало теперь Эриду, с его мудростью!.. Но, с другой стороны, будь Эриду жив, вряд ли я когда-нибудь решился бы на побег – чтобы не подставить его.

Я, однако же, удостоверился, что мой сын здесь и с ним все в порядке: я отправил за ворота Артабаза, который хорошо помнил Нестора младенцем. Вернувшись, мой персидский евнух рассказал, что мальчик очень вырос, резво бегает, хотя еще неуклюж, и хорошо говорит. Он выглядит крепким и здоровым – но вот только…

– Но только для него здесь все чужое. И мы с Поликсеной тоже, – удрученно закончил я.

Как бы то ни было, мы с женой радовались за сына. Однако поведение Поликсены опять неприятно удивляло меня – мне показалось, что она не слишком рвется увидеть свое брошенное дитя. Как будто ее пугала встреча с маленьким незнакомцем, которого она обнаружит вместо Нестора!

Когда я спросил прямо, Поликсена призналась, что и в самом деле боится вновь увидеть сына, увидеть, как он изменился… что он забыл свою мать! Но дело было явно не только в этом. Однако я не стал допытываться: у нас хватало причин для волнений.

 

Фарнак и вправду повел себя благоразумно. Он не стал отказываться от еды, хотя просидел в одиночестве под замком весь вечер и весь следующий день. Мы с Поликсеной ждали; и следующим вечером Фарнак послал ко мне одного из своих охранников. Он просил дать ему слугу, чтобы он мог привести себя в порядок, – если я действительно намерен его выпустить!

Разумеется, я не отказал. И Фарнак разделил с нами ужин – мы трапезничали по-египетски, как привыкли, сидя за разными столиками.

Наш гость сидел бледный, не поднимая глаз от дорогой критской тарелки, и почти ничего не съел, только потягивал вино. Я все больше сомневался, что он отказался от Поликсены совсем, – может ли мужчина легко отказаться от того, чего так долго вожделел!

Потом Поликсена позвала брата взглянуть на дочь. Фарнак молча поднялся, и они вдвоем направились к выходу; я последовал за ними, но не мешал.

Они оставались в детской довольно долго; я уже начал тревожиться… Потом Фарнак вышел и, не взглянув на меня, быстро удалился в направлении своих покоев. Каков, однако, невежа!

Поликсена появилась следом.

– Завтра мы все вместе отправимся посмотреть на Нестора, – сказала она сдавленным голосом, тоже не глядя на меня. – Ты согласен?

– Да, – ответил я.

Спали мы в эту ночь раздельно. Мне казалось, что я почти не сомкнул глаз.

Наутро мы втроем верхом отправились в лагерь Фарнака. Половина его людей осталась снаружи, считая карийку, которая нянчила Нестора. Меня порадовало, что Фарнак нашел для ребенка кормилицу-гречанку, – хотя сам, конечно, говорил с ним и по-персидски тоже.

Поликсена первая спрыгнула с лошади. Она потребовала, чтобы Фарнак показал ей сына; но нянька уже вывела его нам навстречу, держа за плечики.

В первый миг я его не узнал… Этот черноволосый синеглазый мальчик был уже двухлетним! А Нестор испугался нас и захныкал.

Поликсена присела и протянула к сыну руки, повторяя, что она его мать, что она вернулась к нему… Ей пришлось долго его звать, и нянька подтолкнула мальчика, прежде чем он пошел к чужой женщине.

Поликсена, улыбаясь сквозь слезы, опять повторила, что она его мама. И только тогда Нестор откликнулся.

– Мама? Где ты была?

Я едва выдержал это зрелище…

Нестор позволил матери обнять себя и поцеловать, но потом вырвался и убежал обратно, к няньке. Фарнак приблизился и положил руку мальчику на голову. И Нестор обхватил его своими ручками и крепко прижался, ища защиты от чужих.

Фарнак смотрел на нас с торжествующей усмешкой… Конечно, теперь Нестор не желал знать никого, кроме него: для такого малыша каждый день – что год!

Лицо Поликсены окаменело. Она встала и резко бросила брату:

– Идем поговорим!

И Фарнак подчинился. Он поцеловал Нестора в макушку и доверил няньке, а потом они с Поликсеной удалились на другой конец лагеря, где я не мог их слышать. Я только понимал, что теперь Поликсена перешла в наступление, а Фарнак оборонялся!

Наконец они вернулись… И Поликсена сказала мне:

– Фарнак согласен похлопотать за нас перед своей царицей.

Она помолчала, сложив руки на груди.

– Но взамен он желает, чтобы ты отдал ему Нестора. Артемисия останется нам с тобой.

– Я никогда не отдам сына!.. – вырвалось у меня. Хотя я уже ожидал чего-то подобного!

– Нет, отдашь! – страстно воскликнула моя жена. Она схватила меня за руку. – Нестор уже не твой, разве ты не видишь? А у Фарнака больше ничего не осталось!

Я сильно усомнился, чтобы он так уж себя ущемил. Но на сей раз я промолчал.

У нас было еще много чего обсудить – и с Фарнаком-родственником, и с Фарнаком-соблазнителем. И с Фарнаком как посланником своей государыни.

1Греческое «Вавилон» происходит от аккадского «Баб-или», «Врата богов».
2Богиня воды, любви и плодородия в иранской мифологии.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29 
Рейтинг@Mail.ru