bannerbannerbanner
полная версияМоя нежность

Дарина Александровна Стрельченко
Моя нежность

Центр столицы. Апрель 2063-го

Оля села на лавку, вытянула ноги и закрыла глаза. Ступни гудели. От земли шёл холод, и ветер, пробираясь к самой шее, шевелил тонкий платок.

Она застыла, разглядывая вспышки под веками, обхватила сумку и попыталась плыть. Солнечная река, белые блики на воде, как искры, как рыбки. Река уводила в прошлое, в старую кухню с окном во двор, где так же резвились на потолке искры, и пахло золотыми шарами, астрами, влажными зарослями, штукатуркой и тишиной…

Белая река памяти давно соединяла прошлое и настоящее. Оля зажмурилась плотней и загадала: пусть теперь соединит настоящее и будущее – там, где Игорь. Сколько можно. Сколько можно ждать…

А Игорь плыл среди звёзд, ракету покачивало, и яростный дождь радиации бил по корпусу, оставляя ожоги и вмятины на отражающей стали, выбивая из стенок земную пыль… Земную быль.

Оля подумала об этом и горько засмеялась. Позвала:

– Игорёк…

И почти услышала в ответ:

– Не скучай, Олька.

Открыла глаза, почти веря, что увидит старую кухню с облупленным подоконником, а на нём – Игорька. Или, на худой конец, площадку Синего сектора «Заслона» и спускающуюся «Хвою».

Но перед ней была детская площадка, бульвар в оплёте голых берёзовых ветвей и древний красивый дом, каких много ещё осталось в центре.

Телефон зазвенел хрустальной космической мелодией, вырывая из тоски и мечтаний, Оля вдохнула, выдохнула и взяла трубку.

– Профессор Цикорская. Слушаю.

«“Хвое” по шифру “Лист”, строка три. Инженеру Игорю Атласову.

Как беспомощна, как мала Земля. Ну возвращайтесь же уже скорей. Потому что иногда мне кажется, что тебя вовсе нет.

Иду в квартиру к тебе, сажусь на окно и смотрю в небо. А там – пустота».

«Хвоя». Декабрь 2063-го

Когда «Хвою» тряхнуло во второй раз – крупней, жёстче, – и загорелось что-то хвосте, – не спал никто. Сразу после толчка Игорь подумал: они словно погрузились в воду; словно в замедленной съёмке, словно под толщей свинцовых, опаловых океанских волн, размеренно, гулко прозвучали слова командира:

– Запаять хвостовую часть и от… сечь.

А потом лицо Ивана потемнело – враз, резко, – и вот тогда наконец включил скорость, и все они заметались, затрепыхались, как мелкие червячки в банке, как детальки тетриса, как крошки, пытаясь спасти корабль, свой ненадёжный временный дом – или надёжный вечный гроб.

Игорь запомнил вспышки: белое лицо Наты, эти огромные, будто нечеловеческие зрачки; красные кудри Василисы, смятые гермошлемом; огоньки ремонтника, которого сплющило радиацией тотчас, стоило ему выползти за борт. Мелкие искры на одежде Иошико – корабль наэлектризовало, и всюду страшно пахло озоном…

– У нас останется ковш? – услышал он чей-то вопрос и даже не понял, чей, да это было и не важно: слова шли из нутра, из сердца всего экипажа, из сути миссии, из самой сути и причины существования «Хвои».

Если у них не останется ковша – как они смогут зачерпнуть Солнце? Да ещё лишившись половины корабля.

…В голове крутились всё те же вспышки – рыжие кудри, белые искры, чёрные глаза. Ещё, вперемешку с инструкциями, вертелся мат – неловкий, неуклюжий. И ещё стучало: Оля, Оля, Олька… Да как так-то… «Остриё» же должно было просчитать маршруты этих проклятых дементоров. Вы же сказали, что их больше не будет у нас на пути. Вы же сказали… Олька… А что теперь, если мы тут квакнемся все, и мы с тобой больше никогда… никогда… Оля!

Звенели сирены, и руки подёргивало, кружилась голова от экстренного выплеска кислорода, и щипало, щипало по голым нервам…

По его руке полоснули острые ногти. Ната крикнула в ухо, и он пришёл в себя и влился наконец в отчаянную, яростную, не на жизнь, а на смерть борьбу экипажа с умирающим кораблём.

Синий сектор «Заслона». Декабрь 2063-го

– Стабилизация пятьдесят процентов, – сообщил напряжённый голос через динамик. – Шансов на удачный исход ровно столько же.

– Спасибо, – разлепила губы Оля.

Молчание; шорох в динамике; она всё ждала короткого сигнала и гудка отключения, знака, что наконец осталась одна. Но сигнала всё не было – только шорох и тяжёлое дыхание дежурного.

– В чём дело?

– Диспетчер «Острия» ждёт указаний.

– Каких указаний?

– О прекращении миссии.

– О прекращении миссии?

Оля задохнулась. Невпопад, тяжело стукнуло сердце.

– Шансы пятьдесят процентов…

Мысли летели скорее, чем, может быть, мчалась в пространстве «Хвоя». Шансы пятьдесят процентов. Это значит, что вероятность удачного исхода такая же, как и гибели «Хвои», и, следовательно, консервации всего проекта «Сол». Кризис на Земле усугубляется; если «Хвоя» не доставит Солнце, тепла не будет ещё несколько десятилетий. Это ещё одно, два, три поколения, рождённых при тусклом свете, растущих в холодных домах. Это ещё один шаг к концу планеты, к окончательной эмиграции на неприветливую хозяйку-Луну.

Но ведь «Хвоя» всё ещё способна лететь дальше. Ковш остался при корабле. Экипаж жив на две трети. Этого достаточно, чтобы выполнить миссию и вернуться. Абдрамон выдержит, даже повреждённый черняшками. Должен выдержать! Они смогут привезти на Землю кусочек Солнца – с вероятностью в пятьдесят процентов.

И эту вероятность можно увеличить. Если передать через «Остриё» приказ на дополнительную мощность. Если отдать «Хвое» всю мощность, на которую ещё способна Земля. Долетит мало, невероятно мало, крохи, крохи… Этого хватит, чтобы подлатать «Хвою». Но это поставит Землю на грань выживания. На самый край.

И…

– Диспетчер «Острия» ждёт указаний, Ольга Ивановна.

– Нужно… нужно думать. Нужно созвать акционеров «Сола», и экспертов, и инженеров, и…

– «Хвоя» выйдет из зоны, в которой мы способны передать помощь, через пятнадцать минут.

Оля сжала виски, собрала в горсть кожу и почувствовала, как жжёт где-то за переносицей. Нарастала страшная головная боль – как звон гигантского колокола прямо в черепе.

– Свяжите меня с гендиректором «Сола».

– Пытались! Не выходит на связь!

– С гендиректором «Заслона»!

– Минуту…

Это чёртово решение, это одно слово – «да» или «нет», – которое повлияет на будущее Земли. Хоть «да», хоть «нет». В какую сторону? Какую чашу качнёт? «Хвоя», «Остриё», «Сол» – всё это было земной надеждой. Всё это может обернуться последней земной бедой…

В конце концов, можно вернуть корабль. Прямо сейчас. Никто не осудит её за это. У них остались следы черняшек – если эти твари способны разрушить броню корабля, то из них наверняка можно выжать энергию, эрги и эрги, миллионы, миллиарды эргов…

«Это всё самоутешение, Оля. Можно придумать что угодно, чтобы оправдать себя и утешить. И поверить в это. Иногда это оказывается ложью, иногда ложью во спасение, а иногда – сущей правдой…»

– Гендиректор в бункере, на химических испытаниях. Недоступен.

Она запрокинула голову и расхохоталась.

– Ольга Ивановна?

Ну не может же всё упираться в неё одну.

– Профессор? Профессор Цикорская? Диспетчер ждёт указаний!

«А ведь я могу вернуть Игоря, – вдруг подумала она. – Прямо сейчас. Вот прямо сейчас. Приказать «Хвое» свернуть миссию, запустить в «Острие» протокол возвращения, и…

Дрожь прошла по телу от этой мысли. Закололо кончики пальцев.

…И увидеть Игоря сегодня. Через минуту.

По «стволу», по вырубленному в пространстве туннелю «Хвоя» вернётся в секунду. Полуминутный карантин, проверка… Всё это ерунда, всю бюрократию она пресечёт одним взглядом… Если оба гендира не выходят на связь, если вся ответственность за решение на ней, – то она заставит их выпустить экипаж из корабля сразу, как закончится карантин…

– С ума сойти. Я его увижу через пять минут.

– Что? Что вы сказали?

И три поколения на Земле вырастут в темноте. А может, и больше. А может, не вырастут.

– Профессор Цикорская!

«Хвоя» всё ещё может лететь. И ковш на месте. И абдрамон сохранил свои свойства, несмотря на атаки тварей. И Солнце… И до Солнца осталось всего-то пару атомных лет.

Игорь. Игорёк, жалобно подумала Оля и наклонилась к динамику.

Как хорошо, что она одна в кабинете. Как хорошо.

– «Хвоя» летит дальше. Энергию Земли не перераспределяем. Работаем в штатном режиме. «Хвое» передать, что могут задействовать экстренные склады. В ближайший час меня вызывать только в случае ЧП.

«Хвоя». Декабрь 2063-го

Когда стало ясно, что помощи с Земли ждать не следует, и проект «Сол» отменять не будут, Игорь Атласов, главный инженер-механик «Хвои», облачался в защитный костюм и глотнул из соски свою последнюю чашечку кофе.

– Инструмент готов? – крикнул он. В технических отсеках приходилось кричать: околосолнечный космос давал гул, сильно вибрировали внешние переборки.

– Лазерной пилы лёгкой нет, – озабоченно откликнулся Юст.

– Лёгкой не надо, – усмехнулся мистер Игорь. – Юстик… Дай сигарету..

Сигарет в «Хвое» было строго по счёту: раз в неделю на каждого курящего члена экипажа. Не курила только Ната, не выносившая запаха табака. Но в этот раз сигарету поднесла именно она. Дождалась, пока Игорь закурит, и рывком стянула с него поглощающий радиацию браслет.

– Ты чего?

– Я пойду. Ты останешься. Я пойду чинить.

– Ната! Этого ещё не хватало!

– Я лучше тебя знаю, как крепится ковш. Я участвовала в разработке

прототипа. Я сама разрабатывала механику и противовесы, Игорь. Я знаю, как отсечь хвост так, чтобы ковш не рухнул в космос.

– Ната! Я тоже знаю! Пусти! Наташа!

Она стащила с него второй браслет и защёлкнула на запястье. Резко велела онемевшему Юсту:

– Подготовь мой скафандр. Я иду вместо Игоря.

– А капитан? – растерянно спросил Юст.

– Капитан в курсе, – скупо ответила Ната, собирая в пучок тёмные косы.

– Ната! Да почему? – отчаянно спросил Игорь, перехватывая её руки. Ната вывернулась и вскочила.

 

– Потому что система навигации после дементоров дышит на ладан, и только ручной режим. При таком раскладе никто не управится с ковшом, кроме тебя! И если подохнешь ты, Солнца не зачерпнуть!

***

…В старом подъезде привычно, тошнотворно пахло куревом. Двери рассохлись и скрипели, сквозь щели сочился свет. Небо было пасмурным – скоро как хлынет!

Ната вошла в дом, и ей показалось, что оживают призраки.

Брызнули врассыпную кошки. Блеснула надпись «Рыбий глаз – алмаз», четверть века назад нацарапанная на кирпичах. Та старая выбоина в штукатурке по-прежнему походила на кукушку. А вот тут, у входа в подвал, братья хранили велосипеды.

Тянуло сыростью и прохладой.

Как заблокировать, а затем отсоединить часть корабля, Ната знала отлично. Всё шло как по маслу – руки и механизмы слушались отлично, просто идеально, но – лишь до свечи. Встретившись с ней, Ната выругалась; мелкая, капризная, необходимая свеча, нагревающая термозапор клапана… Почему именно её? Почему сейчас?

Чернушки сломали свечу, и до замка было не добраться. Ната выругалась ещё раз – бодрее, спокойнее – и постаралась вспомнить, что им говорили: что делать, когда ломается свеча. Сначала на лекциях. Потом – в институте эмуляторов. Несколько раз они чинили доставленные на Землю сломанные свечи – гладкие, из не дающих отражения, с напылением абдрамона кварцевых пластин.

Инструктор добивался, чтобы движения были автоматическим.

– Там раздумывать будет некогда, – то и дело слышали студенты ИОХа. – Там у вас будет три минуты.

– Там у вас будет три минуты, – отдалось в голове из далёкой дали. Три минуты… Никто не предупреждал, что будет так жарко, несмотря на абдрамон, на поглощающие радиацию браслеты. Зато кто-то из студентов говорил, что нужно выбрать самое прохладное воспоминание.

Так Ната и сделала.

Она поднималась всё выше, по выщербленным влажным ступеням. Дверь квартиры – красная, наискось перетянутая жёлтыми джутовыми нитями, – открылась с привычным чпоканьем, с лязгом металлического замка. «Странно, – мельком подумал она. – Ключ-то не доставала… Как она открылась…»

Из окна, сквозь занавески, ослепительно полыхнуло закатное солнце – вспыхнуло прямо в глаза, опалив ресницы горячим сухим жаром.

«Ничего. Скоро дождь, – вспомнила Ната и прошла в сумрачную квартиру. – Станет прохладней. А пока нужно закрыть шторы…»

Солнце слепило так, что Наташа пробирался к окну почти наугад, на ощупь. Но откуда-то знала, куда идти и что делать. Руки делали всё сами; зев окна сужался, свечение уже не резало глаза так сильно. В какой-то миг она поняла, что видит всё отчётливей, и веки уже не режет светом. Шторы сходились под ловкими пальцами, горячее нутро солнца, в которое погружались перчатки, переставало пульсировать, вспыхивало всё реже, успокаивалось и наконец успокоилось, засветившись ровной, золотистой короной…

Кухню стало видно совсем хорошо: круглый стол, лампа, букет полевых цветов; от них веяло прохладой. Тикали часы; время тянулось ласково и мерно. Слушая стрекочущие удары секундомера, Ната удивилась, что прошло всего три минуты – вернее, даже не прошло: ещё не было финальной вспышки.

Рейтинг@Mail.ru