Илья Муромец. Святой богатырь

Борис Алмазов
Илья Муромец. Святой богатырь

Глава 7
Соловый белоглазый…

Отряд, вышедший из Карачарова, особо не таился, но и на рожон не лез. Храбростью не бахвалился. Знали, что вокруг люди разных племен и языков и каждый за свою правду стоит супротив соседей. И наречия у всех разные, и вера… А киевских князей хоть и почитали за власть, но дани им норовили не платить, отсиживаясь на залесских украинах каганата Киевского. То, что карачаровский род выслал в Киев Илью, для окрестного люда секретом не было. Вроде никто никого не видал, никто ни с кем не переговаривался, а весть мигом все племена облетела и до самых дальних докатилась. Запомнили имя идущего в дружину князя киевского Владимира – Илья. Но пока что знали о нем, что это сидень карачаровский, который в городище своем сидел тихо, с соседями не враждовал, но и своих обижать не позволял. А тут явились к нему из Киева монахи – калики перехожие, и оставил он отчину свою и родителей. «То ли договор какой выполнял давний, то ли славы искать пошел в неведомые края?» – шептались окрестные славяне-кривичи.

Пересвистывалась по лесам соловая и белоглазая меря, на своем языке оповещая родичей про Илью…. Но большинство мерян были людьми мирными, жили с карачаровцами хоть и не в любви, а и не во вражде. Не мешали друг другу и ладно. Одни – охотники, другие – пахари.

Одни по лесам да ловам рыщут, другие – пашню орут; одни зверя промышляют, другие – хлеб растят. А земли вокруг много, и лесов и рек в достаточности, и на пашню, и на ловы всем хватило.

Протараторили об Илье болгары, а от болгар и к хазарам (что путь по Волге из Скандзы в Персию держали до пересечения с Великим шелковым путем) весть донеслась. Там порядок воинский все в точности, спешным делом, в Итиль-город донесение доставил. И призадумались хазары-иудеи, что держали в каспийской столице власть: «А не стягивает ли Владимир-князь войска для нападения на Хазарию, как это делали Хельги и Святослав?» – «Да нет! – отвечали другие. – Великий Пейсах надолго вразумил славян! Нападения на Хазарию не будет». Однако в Киев посылали спрос с лазутчиком к жившим там иудеям: «Какие думы князь Владимир по поводу похода на Хазарию имеет?»

Но из Киева отвечали, что походу на Итиль не бывать! Владимир о том и не помышляет. А что идет в Киев какой-то Илья, из беглых подданных Хазарского каганата, так ведь мало, что ли, их, бродников, скитается по дальним местам и пустыням? Придет час – изловим! Не он первый, не он последний! Пусть пока на воле потешится, как скотина, в луга отпущенная, тело нагуляет, а там его и словить можно, и если не на невольничий рынок отправить, то к какому-нибудь делу, для Хазарского каганата нужному, приладить… Скажем, на Византию или на Кавказ в поход. Там рабов либо добыть, либо голову сложить… И то и другое Хазарскому каганату на пользу. Князь же Владимир стольно-киевский никаких военных приготовлений не ведет и воинов не сокликает. А Илья этот, карачаровец муромский, идет неизвестно кем званный и для какой службы – неведомо. Самочинно.

«А что? Не напасть ли на Карачарово городище? Не взять ли там рабов для рахдонитов с Шелкового пути?» – запрашивали киевских иудеев из Хазарии.

«Нет! – отвечали знающие люди. – И Муром, и Карачаров отстоят от Волги-реки далеко. Илья ушел из городища, почитай, один, только несколько с ним дружинников-гридней. На пальцах пересчитать всех можно. Карачаров дружиной не уменьшился. И хоть невелика она, а пока воины кагана от Волги до городища доберутся – все люди из города убежать успеют, и в лесах их не найти. А дружина карачаровская много может вреда поделать. Кроме того, сейчас все племена в тех украинах залесских не в миру живут. А приди кто со стороны, пленить да неволить, – враз помирятся. И тогда они – сила!»

В каганате помнили, как объединились хазары горные и речные с иудеями-пастухами, когда на Дербент напали арабы. И как из этого единения родился Великий Хазарский каганат.

– Не надо врагов усиливать! – таков был приказ кагана. – Брать рабов из-за Урала. А украины Залесские пока не трогать. Для сей нивы время жатвы еще не подошло.

Потому успокоило чиновников хазарских самое главное сообщение: «У князя Владимира стольнокиевского денег на содержание даже небольшого нового отряда нет. Потому пойдет назад от Киева Илья-карачаровец несолоно хлебавши… Отпущенный восвояси за ненадобностью. Были бы у Владимира деньги – давно бы большое войско собрал. А так все бояре да гридни наперечет. И о том Илье-карачаровце ничего такого, чтобы его в дружину брать князю, не известно. Ничем он не прославлен и ни от кого не знаем! За что в княжеском терему его привечать да в гриднице, и без того переполненной, его оруженосцам место давать?» На том и позабыли на время про Илью.

А он шел неторопко по дороге, давно запущенной – со времен Святослава да Олега, что на камских болгар ходили да по Волге Итиль разорять сплавлялись, – не чищенной, не загаченной, буреломом заваленной да кустами проросшей, а где и леском молодым.

Калики перехожие дошли с ним до ловов и родовых рек мери соловой, белоглазой да и в сторону подались. Сказались – в Новгород…

Илья остался без советчиков и попутчиков. Крепко запало ему в душу все, что говорили старцы киевские, калики перехожие. Не просто понял он то, что они ему толковали, а сердцем принял: слава и сила державы грядущей – в Киеве. А сила Киева – в единении всех племен и языков в единый монолит, сплавленный верой православной. С теми думами и шел князю служить. Много он про Владимира худого слышал, да ведь не Владимиру служить шел, но князю киевскому: выходило, что, кроме как вокруг Киева, державу не сложить. Либо будет новая страна и народ в ней новый, либо никакого народа вскорости не станет – всех изведут лютый хазарин да варяги заморские.

Понимал он, что князю он вовсе не нужен! Мало ли кто придет службы княжеской искать… Ни родства, ни свойства у него в Киеве нет. Калики перехожие, конечно же, рассказали, кто в православной общине помочь Илье может, но сама-то община в Киеве не в большой чести. А монахи хоронились в древних пещерах, в переходах подземных киевских, где их никто достать не мог, а то бы давно на хазарские деньги перерезали бы всех.

Нужна была Илье слава, потому что родством он не вышел и знатных родаков не имел. Слава – вот что выше знатности, слава – вот что человека безвестного сразу всеми знаемым делает. Долго думал над этим Илья, и в седле качаясь в такт хлынце Бурушки косматенького, и у костров ночных, а пуще всего в молитвах ко святым угодникам и Заступнице Богородице.

– Господи, помоги, Господи, вразуми! Возьми щит заступничества Своего, покрой меня милостью Твоею, ибо не о себе помышляю, но о всем народе православном… – шептал Илья, встречая молитвой рассветы.

Отроки, что шли верст на пять впереди Ильи, вернулись с вестью:

– Дале дороги нет! Разбойник соловый, белоглазый перекрыл. Поборы самочинно творит и берет пошлины подорожные как ему вздумается. А того ведь разбойника все страшатся, и в такую он силу вошел, что пошлины ему загодя высылают, да и то, расплатившись, никто без опаски не ездит, потому соловый истинно разбойник. Слова не держит, и ежели что из товаров или коней ему приглянется – берет без стыда, а борониться станешь – лютой смертью казнит.

– Что ж он так своевольничает? – удивился Илья. – Аль на него управы нет?

– А какая тут управа? Князь киевский далеко, а хазары сюды, в леса дремучие, не заходят; в полной своей власти пребывает разбойник. Так что силы у нас малые – надо бы места эти округ объехать!

А гридень карачаровский посетовал:

– Надо бы не конно идти, а на стругах по рекам сплавляться! Вот бы и миновали места эти разбойные.

– Как не так! – сказал Илья. – На реке как раз хазарам не то варягам в зубы и въедем! Они на каждом перекате заставы держат, а такие пошлины дерут, что нам весь Карачаров заложить придется, и то до Киева выкупов не хватит! Нельзя рекой идти!

– Смотри! – вздохнули отроки. – Ты у нас набольший!

– Силы у нас малые! – посетовал гридень. – А то бы заломать его, сатану! А придется тайно лесами обходить!

– Не придется! – сказал Илья.

Ночью, переобувшись в лапти, с одним ножом у пояса, пошел вперед, да не прямо, а здоровенного крюка от дороги загнул так, что к заставе мерянской подошел с тылу, никем не замеченный.

Была застава промеж двух болот на гати поставлена, как раз где гать из болота выходила на крепкую землю. Здесь роща была густая, дубовая. В лунном свете разглядел Илья и помосты, для засадных стрелков понаделанные, и укрытия их тайные. Все ему открылось, как разбой чинился: обоз либо конного путника на открытом безлесном болоте далеко видать. Вот его издали соловые и примечали, посвистом своим малым подымали всю засаду, к разбойному нападению изготавливались. А как проезжий – конный ли, пеший – к твердой земле подходил, где вовсе гать узкой становилась, путали его свистом лютым да криком, а может, и еще чем… Кони-то от страха, от неожиданности с гати сшибалися, в болотине вязли, тут их голыми руками и брали…

– Не так страшен черт, как его малюют! – сказал Илья, воротясь под утро к своим. – Многих соловей поклевал, а нами авось подавится. – И завалился спать до полудня.

– Илья! – будил его гридень. – Уж солнце высоко… Идем аль нет?

– А вот и славно, что высоко! – щурясь и почесывая смоляную кудрявую бороду, сказал Илья. – Оно нам и надобно, потому что от солнца на разбойника заходить станем, чтобы ему стрелить нас несподручно было.

Илья подробно растолковал каждому, как нужно действовать. Каждого расспросил, что да как тот станет делать… И маленький отряд вышел к болоту, сам же Илья пошел в обход по оставленным ночью приметкам. Он вышел как раз в тот момент, когда на дальнем краю болота показались кони и волокуши его товарищей. Тихий посвист собрал всех соловых, быстро и толково разобравшихся по засаде. Илья стоял, затаясь в густом орешнике, и смотрел, как желтоволосые, в рубашках из сыромятной кожи, в кожаных белых штанах, лучники занимают позицию.

 

Илья ждал вождя – самого разбойника, самого Одихмантьевича, как именовала его молва.

Немолодой, коротконогий и широкоплечий вождь полез по приставленной лестнице на помост, устроенный на дубе среди густой листвы. Илья хорошо рассмотрел его гладкое безусое лицо, лисьего цвета бороду под подбородком, жабий тонкогубый рот… Дорогой лук с накладками, короткий меч и нож на поясе. Он что-то тихонько просвистел своим воинам. Они ответили ему таким же тихим свистом. Так, переговариваясь свистом, они дожидались проезжающих, которые еле тянулись по гати. Впереди шел всего один конник, а дальше – волокуши и конные носилки.

Илья приказал своим двигаться как можно медленнее, чтобы воины в засаде перегорели жаждой боя, истомились в ожидании. Ему было видно, как его товарищи останавливались, перекладывали вьюки, еле-еле подходя к твердой земле, где их ждала засада. Воины Соловья Одихмантьевича пересвистывались все нетерпеливее. Некоторые, не выдержав, уже спускались с помостов и изготавливались в кустах к рукопашной.

Илья не боялся, что его заметят. Ветер дул ему в лицо, а солнце светило в спину. И даже если бы Бурушка заржал, то Соловей не обратил бы на это особого внимания. По гати шли кони, и, откуда донеслось ржание, было не понять!

Наконец не выдержал сам Одихмантьевич.

Он что-то властно присвистнул-сказал – бойцы кинулись к дороге, и тут раздался страшный, переливчатый, сверлящий уши свист.

«Не зря сказано, что Соловей свистом шапку над крышей держит!» – подумал Илья, едва удерживая Бурушку, который захрапел и забился. Под переливчатый свист воины кинулись к болоту. Илья видел, что там, развернув коней и перегородив гать волокушами, изготовились к бою его лучники. Соловей не ожидал такого отпора и тут же послал подмогу – всех, кто оставался рядом с ним. Вторая группа бойцов с луками и короткими мечами бросилась к дороге.

– Ну, вот и ладно! – сказал, трогая коня, Илья. – Теперь один на один можно ратиться.

Он неторопливо выехал на поляну за дубом, взял в руки лук и наложил стрелу.

Одихмантьевич на дереве стоял к нему спиной, весь поглощенный тем, что происходило на гати. Илья мог всадить ему стрелу промеж широких лопаток, но он был воин, и кодекс воинской чести почитал выше своей головы.

– Эй! – крикнул он соловому. – Обернись!

Одихмантьевич резко повернулся.

– Как ратиться будем? – спокойно сказал Илья. – На мечах, на копьях, а можно и по-кулачному?..

Одихмантьевич свистнул как-то по-особенному – вероятно, собирал своих на подмогу – и тут же пустил в Илью стрелу. Тяжелая стрела с кованым тупым наконечником, чтобы не убивать, а в полон брать, глухо стукнула Илье в грудь, обтянутую кольчугой. Он пошатнулся в седле.

– Вишь, какой ты невежа! – сказал он, сплюнув кровью. – Не желаешь, значит, по чести ратиться, все разбойным манером норовишь.

Одихмантьевич, волнуясь, пустил еще пару стрел, теперь уже остроконечных, боевых, но целиться ему приходилось против солнца, и силуэт Ильи плыл, потому что доспехи, кольчуга и шлем блестели и слепили глаза.

Илья натянул короткий и тяжелый лук, который был принят за главный у степняков, и, качнувшись вослед стреле, послал ее, словно вбил, разбойнику в голову Соловей, взмахнув руками, ломая ветки, повалился с моста на землю. Илья подскакал и, свесившись с седла, поднял грузного рыжего Одихмантьевича, как баранью тушу положил поперек седла. Быстро связал ему руки и прикрутил к передней луке. Одихмантьевич пришел в себя. Стрела выбила ему глаз. Он окривел. Илья из переметной сумы достал чистое полотенце и туго перевязал раненому голову.

Он, Илья, не испытывал к поверженному разбойнику никакой ненависти, поэтому и был совершенно спокоен. Придерживая раненого так, чтобы не трясти его и не причинить лишнюю боль, выехал к болоту.

А на болоте бой шел к завершению. Соловьевичи расстреляли все стрелы. Напрасно посвистывали они, оборачиваясь в тому месту, где на дубе сидел их вождь, прося помощи. Помощь не шла!

Гридни же Ильи в стрелах не нуждались и брали их, сколько было надобно, из открытого заранее тюка. Стрелы из-за поставленных поперек гати волокуш летели непрерывно, не давая соловьевичам подойти. Когда же оборонявшиеся увидели вдалеке, за спинами нападавших, Илью, то не могли удержать радостных криков.

Немолодой гридень тут же вытащил меч и полез через завал, чтобы в тесном бою посчитаться с разбойниками. А те, расстреляв все стрелы, спина к спине жались, выставив мечи, потому что щитов у них, по разбойному делу, не было, доспехов – никаких и мечи много короче карачаровских.

– Ну вот! – сказал Илья, поднимая Одихмантьевича. – Пришел и на крапиву мороз… Кончились разбойства твои.

Соловей тяжело вздохнул. Прикрыл единственный теперь свой зеленый глаз. Бой на болоте прекратился. И соловьевичи, и карачаровцы стояли опустив мечи. Но победа была за гриднями Ильи. Пять разбойников валялись на гати, со стрелами в головах и в горле. Двое сидели, пытаясь выдернуть каленые жала из рук и ног, а среди карачаровцев не было даже ни одного раненого.

– Убивать будешь или хазарам продашь? – вдруг по-славянски спросил Одихмантьевич.

– И убивать не буду, и торговать людьми не стану! Наш Бог милосерден и милосердным прегрешения прощает, а я Спаса моего Господа всем сердцем люблю. Видишь вот, он мне на тебя победу даровал!

– Твой Бог сильнее наших! – признал Соловей.

– Он добрее ваших, – сказал Илья. – Господь наш Иисус Христос заповедал христианам со всеми в мире и любви жить. И мы с тобой воевать боле не станем, а мир сотворим. И людей я твоих неволить не буду, и другим не дам. А вот тебя повезу в Киев, ко князю Владимиру, – ты в его вотчине разбой вел, ты с ним и говорить станешь, как дале проживать намерен.

– Я твой пленник, – сказал своим пришепетывающим говором Соловей, – мне спорить не приходится.

Он как-то затейливо присвистнул, и воины его покорно побросали мечи. Вместе с гриднями Ильи они перевязали раненых, посадили их на коней и пошли в селение Соловья.

Оно было похоже и на Карачарово городище, и на славянские поселения. Тот же частокол, те же рвы и валы. Только сделано было все поплоше, надвратной башни не было, да и угловые были без задней стены: так, только лучникам прикрытие. Видать, полагались местные обитатели не на крепкие стены, а на дремучие леса.

Ворота городища распахнулись, и под вой и причитание белобрысых и конопатых женщин карачаровцы и пленные въехали внутрь. Ото всех домов-полуземлянок бежали мужчины с рогатинами, копьями и луками. Но Одихмантьевич что-то просвистел, и они убрали оружие. На своем свистящем и шипящем языке он что-то сказал старикам, которые кучкой стояли на площади, и те покорно разошлись. Через некоторое время они вернулись. И стали бросать к ногам Бурушки медвежьи шкуры, шкурки белок, горностаев, куниц, а поверх всего кожаные мешочки с деньгами – это был выкуп за пленных.

Илья посмотрел монеты. Деньги арабского серебра были явно хазарские.

– Откуда серебро? – спросил Илья.

– Торгуем, – уклончиво ответил Одихмантьевич.

– Людьми? – спросил Илья, показывая на загоны и срубы, где горами лежали деревянные шейные колодки, в которых водили рабов. – Вот что я вам скажу, соловьевичи… – своим низким голосом пророкотал Илья. – Ваших пленников отпускаю без выкупа. Но вам зарок кладу: ежели опять хазарам людей ловить станете – вернусь и селение ваше все разорю и выжгу, а вас самих в полон отдам!

Ведуны-знахари наложили на выбитую глазницу Соловья какие-то снадобья, дали мазей с собою в дорогу, потому что Илья ночевать у них не стал. Это было бы уже верхом безрассудства. И так, когда знахари пользовали Соловья, отроки Ильи мечи держали обнаженными.

Сам Одихмантьевич о пощаде не просил, понимая, что эта просьба бессмысленна. Никто его не отпустит, потому что он самый важный залог тому, что на карачаровцев никто не нападет. Уж как бы врасплох ни были бы взяты воины Ильи, а перед тем, как погибнуть, полоснули бы Одихмантьевича по горлу ножом. То, что в те времена брали заложников, было общепринято: именно наличие заложников гарантировало безопасную дорогу от одного места в другое. Правда, редко кто возил таких, как вождь мерянский, знаменитый Соловей-разбойник. И везли его не до ближайшего селения, чтобы выменять на других заложников, но в сам стольный Киев-град.

О чем думали они в долгой дороге, у ночных костров – карачаровский сидень Илья и соловый вождь мери Одихмантьевич?

Мучась от головной боли, он не мог уснуть и единственным своим зеленым глазом рассматривал взявшего его в плен воина.

Илья был высок и крепок, во всей ухватке его, в манере сидеть на коне сквозила страшная сила. И вооружен он был не так, как все, кого видел прежде Одихмантьевич. Не так были одеты и вооружены варяги, не так и хазары. Не однажды смотрел разбойник плененный, как одевается и снаряжается Илья. Потому что не брезговал воитель частым умыванием и баней. Парился долго, будто век жил с вятичами или с мерей. Выбегал из бани багровый, голый и кидался в ледяную реку или колодец, ежели случалось мыться в каком селище либо городище. В бане хвощался вениками березовыми, дубовыми, можжевеловыми… Выл и стонал от наслаждения. Выйдя из бани, утирался, будто князь, холстинковым полотенцем и сидел-остывал на лавочке, привалясь широченной спиною своею к бревенчатой банной стене, – гора мышц, жилами перевитая. Темные густые кудри его были подстрижены в скобку, странен был гололицему мере молодой человек с густой кудрявою бородой и усами скобкой.

А встанет Илья – медведь медведем. Даже ходит раскачиваясь, как хозяин леса.

На распаренное тело свое надевал Илья посконную белую рубаху и узкие порты, как принято у славян. Но далее наряд его был воинским, здешним местам непривычным. Поверх сподней рубахи надевали отроки на Илью стеганый (вымоченный в соли и потому колом стоявший) тегилей, как это делали болгары и хазары. На ноги – сапоги с медными поножами, закрывавшими голень от удара – копьем ли, мечом ли, стрелою ли… А поверх тегилея – кольчугу диковинную, из многих колец сплетенную хитростно, – ее ни ножом, ни стрелою не возьмешь. Разве что ударом копья оглушишь, ребра переломишь… Но на тот случай надевал Илья поверх кольчуги панцирь кованый, спереди и сзади от любого удара защищавший. Голову покрывал черным клобуком, а как к бою готовился, вместо клобука надевал войлочную тафью с наушниками да шлем островерхий с назатыльником да с кольчугою, на шею свисавшею. Опускал стрелку, чтобы переносицу от меча защитить, а к передней части шлема крепил личину – навовсе в железо закованным оказывался. И перчатки у него были либо кольчужные, либо кожаные с металлическими бляшками. А чтобы не сомлеть в железном доспехе, набрасывал на плечи плащ легкой ткани заморской, с Востока дальнего ввезенный, как лазурь на солнце игравший. Отроки помогали Илье сесть в седло, так тяжел он был. Громадный конь его, с черною, чуть не до земли гривою, и тот приседал от тяжести всадника. Но когда со своей страшной тяжестью поднимался Бурушка в галоп, казалось, любую стену пробьет широкою своей грудью.

Удивляло Солового и то, что каждую свободную минуту, когда кони отдыхали или паслись, Илья обучал отроков, бился с ними и на кулачки, и на мечах, и на копьях. И каждый из его немногочисленной челяди превосходил всех известных Одихмантьевичу воинов. И каков же был Илья, если взять они его всем скопом не могли, а он ратился с ними не более чем в четверть силы, как с ребятами не то со щенками играючи. И при такой силе и тяжести был Илья резов и верток. Стрелы на лету хватал, а нож засапожный метал, как природный меря, – на полета шагов в денежку.

Присматривался через пламя костра вечернего и карачаровец Илья к пленнику своему, и хоть говорили они мало, а все друг про друга понимали. Понимал Илья, что соловый мурома Одихмантьевич не по своей воле оказался с родовыми землями на дороге проезжей, меж двух путей: «из варяг в греки» да «из варяг в Хазарию». Первый путь – по верховьям Волги да через переволоку на Днепровский путь – держали русы-варяги, а второй – по Волге – принадлежал хазарам, примучившим болгар камских. Самая граница владений хазарских подступала к родовым ловам и перевесям Одихмантьевым. Потому не мог он заниматься ни охотою, ни рыбною ловлею, ни бортничеством, а хлебопашеством и не умел никогда.

Стал Одихмантьевич рабов-челядинов для хазар и для варягов по окрестным селищам имать, из славянских поселений, болгарских, а более всего вятичей, что селились по землям муромским; да и своим корнем, мерянским да муромским, не побрезговал.

Рабов покупали и варяги и хазары. Везли их на юг в страны полуденные. Сказывали, самый большой рынок рабов в Итиле – столице хазарской, через которую и морские и караванные пути во все страны света пролегали, по Великому пути из Кордовы испанской в Пекин. Из Гардарики – страны русов, из Скандзы – в Багдад… На этот рынок свозили пленников со всей земли: от гор Уральских, из земли гузов, из племен печенегов, но более всего от языков славянских – вятичей с Оки и Волги, из земель кагана киевского. В старые времена торговали рабами только купцы из Хазарин, но потом торговлю эту частью перехватили у них варяги-русы. Те, что на ладьях своих по всем морям плавали. От моря темного Студеного до моря Чермного теплого, что до самого Царьграда катит волны свои. Однако и хазарских купцов, и русов было мало, налетали они дружинами небольшими и более скупали рабов у местных князей, чем сами ловили. Могли хазары на непокорных и большое войско привести. Одихмантьевич видал их не единожды. Были в тех войсках хазары разные: хазары белые и хазары черные, хазары-иудеи и хазары-тюрки, были и все народы в Хазарском каганате, дань Итилю платившие: и болгары, и печенеги, и вовсе незнаемые ясы, буртасы и даже неизвестно откуда приведенные готы черноморские, а уж мелких родов – не счесть… Как таким не покориться да не платить дани?

 

Но временами поздними пришли каганы русов: Хельги-старый[8], а до него – Аскольд-варяг, сильно побили хазарские рати. И хоть потом хазары вновь заставили Киев дань платить, а все ж не те стали… Отец Одихмантьевича ему рассказывал, как пришел князь великий киевский Святослав и как побил он многих болгар и хазар. Диковинный был князь – и не варяг, и не славянин. Говорил и по-варяжски и по-славянски, а хохол во лбу носил, как степняк… Кто только в его дружине не состоял! И торки, и русы, но все же была дружина в основе своей славянская. Славянских богов чтили, славянским идолам жертвы носили: петухов да быков, а то и людей…

Шибко тогда Одихманово племя боялось. Далеко на север откочевало. Но Святослав на Волгу прошел много южнее, а назад не возвращался. Другим путем в Киев пошел. Разгромил Итиль, перешел на Черное море и по Днепру вверх поднялся в стольный град свой.

И опять стала мурома соловая людей имати (а пуще всего малолетних, кои родство свое забыть могут в новых странах да назад бежать не станут) и русам да хазарам продавать. Но при Святославе русы слабеть стали. Меньше в них стало варяжского корня, все больше славяне русами стали зваться. И торговля людьми почти замерла, потому что среди русов стали попадаться люди с крестами на шнурках, которые верили невидимому Богу, и чтили Его бескровно, и рабами не торговали.

Потому служил Одихмантьевич хазарам, но если приходили дружинники киевские, от них данью малой откупался. Заходили они на полюдье редко. Больно далеко были леса муромские от Киева – матери городов. «А этот! – думал Соловей. – И не дружинник, а в Киев торопится! Зачем?»

И смутная догадка, что все дело в том маленьком кипарисовом крестике, что на нитяном гайтане виднеется в распахнутом вороте Ильиной рубахи, заставляла его внимательнее вслушиваться в слова молитв, которые распевали отроки Ильи и он сам на утренней и вечерней молитве.

«Но ведь Киев – самое гнездо языческое! – думал Соловей. – Там ведь самое большое славянское языческое капище. Не так давно туда всех знаменитых идолов свозили. На горе им святилище строили… Правда, с этими идолами не все гладко вышло: разные племена почитали разных богов. Своих богов, как родичей, не отдавали, а чужим богам не служили, а ругались! Потому бывали на местах служения такие драки, что до муромских лесов про них слухи докатывались…»

И хоть, говорят, сильны и другие боги в Киеве и служат своим богам и христиане, и подольские иудеи, и даже мусульмане, что приняли новую веру и вынуждены были бежать с Волги, а все же главные боги, Перун да Сварог, – боги славянские, языческие. Им Киев-град и все племена – варяги, русы, древляне, тиверцы, уличи, северяне-вятичи, радимичи, полочане, словены – жертвы несут да костры возжигают. А боги мери, чуди, веси, муромы на Перуна да Сварога походят, потому Киев-град Соловью не враждебный. Боги не оставят Одихмантьевича, который всегда служил им. Кормил их кровью и жертвы всякие приносил, в том числе и пленников. Так что ехал в Киев Соловей, надеясь, что князь его вернет в его земли, только заставит клятвы на верность принести и служить Киеву, как уже не однажды делали другие киевские князья: Хельги-старый, Янгвар, которого за жадность разорвали меж двух берез древляне, Хельги – регина русов, Святослав-князь, а вот теперь – Владимир…

И не было особого труда клятву принести новому князю. Старый-то погиб, стало быть, и клятвы ему нет. Можно теперь и новому князю покориться.

Правда, Соловей клялся в верности хазарам… Но хазары далеко… Да и обязательств своих он не нарушал. Рабов поставлял на Великий шелковый путь исправно. Кстати, может быть, в Киеве община подольских хазар-иудеев заступится за своего союзника, за верного Соловья-разбойника. А уж он потом рабами от них откупится. Надежды у Одихмантьевича были, и небезосновательные. Но меркли они, когда видел он широкую спину Ильи. Человека, для него совсем непонятного: ни киевского князя дружинник, ни князь, ни вождь… Клятв никому никаких не давал, а вот рвется в Киев! Пленника везет, который в Киеве, может, и гостем будет, а сам Илья – пленником! Но едет! И работорговцам Соловья не продает, и выкупа не берет… Непонятный, как тот невидимый Бог, которому он постоянно молится, человек этот, Илья из Карачарова…

Неторопливой хлынцой-трусцой шел крошечный отряд Ильи Муромца, сидня карачаровского, а слава бежала далеко впереди. Невидимые в лесах охотники присматривались к проезжающим да весть в свои становища несли. А как прошли Ильины отроки полпути – поредели леса. Стали слева появляться в рощах сначала поляны великие, а затем уж поля пошли, где рощицы малые гривками держались да затягивала, буйная на переломе лета, все овраги зелень. Начала краснеть бузина, начали розоветь бока у диких яблок, что попадались вдоль тропы-дороженьки…

В попадавшихся редко селищах и погостах путников встречали радушно. Соловья разглядывали с любопытством. Много про его куражества наслышаны были. Иные дивились, что он человек собою, потому – ходили слухи, будто он птица-оборотень.

Раза два летели из чащи в путников стрелы да выскакивали лихие разбойники. Однако их Илья на щит брал да плетью одной учил. Панцирь его стрелы пробить не могли, а в бою рукопашном никто с ним не мог сравниться.

– Что-то больно легко идем! – вздыхал Илья. – Говорили, что дорога вовсе непроезжая, ан вот нам и супротивников нет…

– Нет, потому что слава о тебе пошла как о воителе, – говорил старый гридень. – А случись тут крестьянину ехать неоружному, так и ждать долго не придется – наскочат лихие людишки. Известное дело: вдоль дорог племена разбоем живут. А ты иди да радуйся, что тебя не тревожит никто…

– Это меня всего более тревожит! – вздыхал Илья. – Когда хорошо все – мне особенно боязно. Беды жду!

– Да ну тя, накличешь еще, – плевался гридень.

Так и далее странствовали…

 
Он пустил добра коня да и богатырского,
Он поехал-то дорожкой прямоезжею.
Его добрый конь да богатырскии
С горы на гору стал перескакивать,
С холмы на холму стал перемахивать,
Мелки реченьки, озерка промеж ног спущал.
Подъезжает он ко реченьке Смородинке,
Да ко тоей он ко грязи он ко черноей,
Да ко тоей ко березе ко покляпые,
К тому славному кресту ко Леванидову.
Засвистал-то Соловей да и по-соловьевому,
Закричал злодей-разбойник по-звериному,
Так все травушки-муравы уплеталися,
Да и лазуревы цветочки осыпалися,
Темны лесушки к земле вси приклонилися…
А тут старыя казак да Илья Муромец,
Да берет-то он свой тугой лук разрывчатый,
Во свои берет во белы он во ручушки,
Он тетивочку шелковенькую натягивал,
А он стрелочку каленую накладывал,
То он стрелил в того Соловья-разбойника,
Ему выбирал право око со косицею.
Он пустил-то Соловья да на сыру землю,
Пристегнул его ко правому ко стремечку булатному,
Он повез его по славному по чисту полю,
Мимо гнездышко повез да соловьиное…
 
8Xельги-старый – Вещий Олег.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29 
Рейтинг@Mail.ru