Litres Baner
Пособие по игре в прятки. Сборник остросюжетных рассказов

Анна Владимировна Рожкова
Пособие по игре в прятки. Сборник остросюжетных рассказов

Двадцать четыре часа

16 сентября 2023

Этот гребаный мир катится ко всем чертям и я вместе с ним. Завтра, ровно в три часа пополудни какая-то хрень врежется в землю. Астероид или комета, пропади она пропадом. А что бы ты делал, если бы узнал, что тебе осталось жить двадцать четыре часа? Отодрал бы мамочку, будь она неладна? Ха ха. Я бы точно отодрал свою, эту сучку, если бы она не сдохла раньше. Оставим сантименты. Мы с моим другом выпиваем. Ха, когда это я выпивал? Бухаем. Какую-то дрянь, от которой дерет глотку и выжигает внутренности. Что это за дыра, Томми? Познакомьтесь, мой лучший друг, Томми-ган. А других друзей у меня отродясь не водилось. «Ящик» не фурычит, я запустил в него стаканом. Да и на хрена он нужен, за окном гораздо интересней. Какие-то парочки совокупляются прямо на улице под улюлюканье длинноволосых типов. Вон толпа подростков в подворотне остервенело насилует тетеньку. И куда ты, дура, поперлась? Церковь не вмещает всех желающих, поэтому они стоят на коленях прямо на дороге. Гребаные святоши. Тьфу. Дойду до кондиции и убью свою женушку, еще одну сучку, которая меня бросила. Ну, держись Бет. Мы с Томми-ганом идем к тебе. Нет, это слишком легкая смерть, ты такой не заслужила. Я буду убивать тебя долго. Сомкну пальцы на твоей очаровательной шейке, и буду давить, давить, пока твои длинные ноги не застучат о пол. Хочу услышать, как ты будешь молить меня о пощаде. А, может, трахнуть тебя напоследок? Пожестче, как ты любишь? Надо подумать.

Сколько время? Вот черт, кажется, я уснул. Томми, что же ты меня не разбудил? Ха ха ха. Пора. Томми не терпится сделать дырочку в твоей хорошенькой головке, Бет. На улице совсем темно, даже фонари не включили, козлы вонючие. За что я плачу налоги?

Мне осталось жить ровно… ровно пятнадцать часов и десять минут, если быть точным. Как и остальному человечеству. Плевать я хотел на этих уродов. Наверное, конец света это красиво, чертовски красиво, почти как фейерверк. Но нет, я не хочу это видеть. Не хочу. Лучше умереть от руки лучшего друга. Ха ха ха. Прощай, Бет. Насладись красотой и величием момента.

25 сентября 2023

– Кто там?

– Полиция, откройте.

– В чем дело?

– Ваш муж пустил себе пулю в лоб в гостиничном номере. Он оставил записку.

– Бывший муж. Мы пять лет не живем вместе, – поправляю я. – А, ну да, мы не были официально разведены, – смущенно улыбаюсь. «А он ничего».

Предсмертная записка? Ты стал сентиментален, Сэмми. Правда, как был слабаком и мудаком, так и остался. У тебя даже не хватило духу дождаться конца. Ты спрашиваешь, что делала я, когда узнала, что мне осталось жить двадцать четыре часа? Ты бы хохотал до истерики, Сэмми. Я читала. Да, «Триумфальную арку» Ремарка. Абстрагировалась от оживших полотен Босха за окном. Но откуда тебе знать, ты не удосужился прочесть ни одной книги за свою никчемную жизнь. Кто такой Босх?

– Рок-музыкант? Нет? А, тот тип с электро-гитарой?

Так и слышу твой противный смех. До сих пор удивляюсь, как меня угораздило связаться с подобным типом. Но ты был брутален, Сэмми. Этого у тебя не отнять. Любил ездить на «харлеях» и по ушам молоденьких глупышек, вроде меня. Еще ты любил погорячее. Надеюсь, в аду тебе будет достаточно горячо. В одном ты оказался прав, Сэмми, это было красиво, чертовски красиво. Люди высыпали на улицы. Столько людей, что яблоку негде было упасть. Все заворожено смотрели, как на темном небе зажглась красная точка, она все увеличивалась и увеличивалась, пока небо не запылало, окрасившись всеми оттенками красного: от алого до багряного. Глаза нестерпимо жгло и пришлось их закрыть. Все упали на колени, взялись за руки и читали «Отче наш» в голос. Невозможно описать словами все, что я чувствовала. Сердце сжалось в тугой комок, слезы жгли глаза. Никогда, никогда я еще не ощущала такого единения с другими живыми существами, никогда не казалась себе такой песчинкой в безбрежной пустыне мироздания. Сколько мы так стояли? Минуту, десять, час? Сложно сказать. Я рискнула открыть глаза и окунулась в темный бархат неба, мерцающий алмазным крошевом звезд. Люди вставали с колен, плакали, обнимали друг друга. Совершенно незнакомых людей.

– Круто, – сказал бы ты.

Это действительно было круто. Я пережила столько эмоций, сколько ты, Сэмми, не пережил за свою бесполезную жизнь. Ученые ошиблись, ошиблись на каких-то пару дюймов. И эта пара дюймов стоила жизни миллионам людей. У многих не выдержало сердце, у кого-то нервы, как у тебя, Сэмми. Но мир – жив, возрождается к новой жизни. Все спешат, торопятся жить. И я тоже.

– Элизабет, ты идешь?

– Еще минуту.

Ну, пока, Сэмми, у меня свидание с тем симпатичным полицейским. Что с твоей запиской? Повесить в рамочку? Как бы ни так. Она достойна лишь мусорного ведра.

– Иду, дорогой.

Шанс на жизнь

Я умерла. Или, как сейчас принято говорить, скоропостижно скончалась. Буднично и тривиально. Ни тебе прощаний на смертном одре, ни наставлений потомкам. Вроде только что читала дочке на ночь сказку, и вдруг – оказалась здесь. Кстати, где – здесь? С интересом осматриваюсь по сторонам. Длинный узкий коридор, освещенный резким синеватым светом энергосберегающих ламп. Ни дверей, ни окон. Белая плитка на стенах. И люди, люди, люди. Разных возрастов, национальностей, полов. Некоторые персонажи весьма колоритны. В очереди выделяется мужчина с хищно разукрашенным лицом, в черной, подбитой алым мантии и цилиндре. «Актер», – предположила я. Прямо на полу расселся байкер в тяжелых мотоциклетных ботинках, косухе, и с длинным хайером. Нагая девчушка, дрожит, обхватив себя руками. «Мефистофель» сдергивает мантию и заботливо укутывает узенькие плечи. Дети играют в догонялки, расталкивая взрослых.

– Вера, Вера, а ну вернись, – кричит женщина, стоящая сзади.

«Погибли вместе» – с завистью думаю я. Толстая старуха в линялом халате кричит визгливым голосом:

– Куда прешь без очереди?

Сразу видно, провела в очередях ни один десяток лет. Пожилого инвалида на костылях поддерживают под руки двое крепких мужчин. Гул, плач, стоны, многоголосье. Очередь продвигается медленно, но мне – наплевать. Куда спешить? Усталости я не чувствую, только какое-то тупое равнодушие и легкое сожаление. Чувство времени здесь не ощущается, видимо, само понятие времени отсутствует. Но вот впереди показалась дверь, выкрашенная в коричневый цвет. На двери табличка: «Канцелярия земных дел». Мальчик лет шести сдирает ногтем краску, обнажая предыдущие слои. Моя очередь. Рванув на себя жалобно скрипнувшую дверь, вхожу внутрь. На полу выщербленный линолеум, посредине комнаты большой стол, за которым сидит тетка лет шестидесяти в мелких буклях. Не дожидаясь приглашения, опускаюсь на единственный свободный стул. Женщина что-то пишет, не обращая на меня внимания. Короткие ногти с облупившимся красным лаком, нелепая кофточка в рюшах, обтягивающая «валики» на животе, скатавшиеся голубые тени и бантик губ, криво нарисованный морковной помадой. «Ради этого стоило умереть». Стен и потолка в комнате нет, только клочья тумана, липкого и неприятного на вид. Это, пожалуй, единственное необычное явление в этом месте. А так, такое ощущение, что я оказалась в каком-нибудь сельсовете.

– Татьяна Овсянникова? – наконец, роняет тетка, не поднимая глаз от бумаг.

– Да.

– Тридцати восьми лет?

– Да.

– Распишитесь, – тетка подсовывает под руку какую-то бумагу и ручку. Расписываюсь, не читая. В жизни я бы себе такого не позволила. А сейчас, какая, собственно, разница?

– А где младенцев принимают? – задала я интересующий вопрос.

– Младенцев и абортивный материал принимают в другом отделении, слава Богу, – цедит тетка.

– А иностранцев?

Собеседница наконец-то поднимает густо подведенные глаза.

– Женщина, в канцеляриях ихних стран. Получите реквизит и распишитесь, – протягивает черный игрушечный пистолет.

Слово «женщина» коробит больше, чем «ихних». Моложусь, три раза в неделю фитнес, бассейн, регулярные процедуры у косметолога. А, ну да. Умерла я в непрезентабельном виде. Ночнушка, сверху наброшен застиранный халат, на голове бигуди, на лице ни грамма косметики. Да уж. Молча ставлю подпись, верчу в руке пистолетик. «Издеваются они, что ли?» Но задавать тетке вопросы не хочется, увольте.

– Кабинет триста восемь, прямо по коридору и налево. Следующий, – кричит тетка во всю мощь луженой глотки.

Поморщившись, выскальзываю и отправляюсь на поиски нужного кабинета. Коридор убегает вдаль, сливаясь в точку на горизонте. Тот же пронзительный свет, та же плитка на стенах. И двери, двери, двери. Без номеров. Но хоть на вид приличные. Светлые, с вполне современными ручками. Послушно сворачиваю налево. И снова коридор, уходящий в невидимую даль. А вот и нужная дверь. Единственная, на которой есть номер. Триста восемь. Сотканные из тумана цифры рассеиваются на глазах. Выдыхаю. Робко стучу. Тишина. Нажимаю на ручку, слегка приоткрываю дверь, боязливо заглядываю.

– Входите, входите, только вас и ждем, – раздается вполне себе прозаичный мужской голос.

Осторожно протискиваюсь внутрь. Обычное офисное помещение, белые стены, на полу – ламинат, посередине комнаты большой круглый стол. За столом пять человек.

– Здрасьте, – выдыхаю я, и плюхаюсь на свободный серый офисный стул.

Меня внимательно рассматривают пять пар глаз. В ответ беззастенчиво изучаю каждого присутствующего.

– Как вас зовут? – тот же голос, который пригласил меня внутрь. Принадлежит мужчине неопределенного возраста в темном строгом костюме и белоснежной рубашке. Гладко выбритое лицо, аккуратная стрижка. Ему может быть как сорок, так и все шестьдесят. Ухоженные руки с аккуратным маникюром. Надо же!

– Татьяна, – отвечаю.

– Михаил, – произносит мужчина, излучая благожелательность. Серые глаза смотрят открыто. Явный лидер.

 

Другие подают голос:

– Вера.

– Тамара Семеновна.

– Резвый, вернее, Иван.

Отвлекаюсь на Ивана, опрометчиво пропустив мимо ушей имена остальных. Старый знакомец. Тот самый байкер из коридора развалился на стуле. Безразличный взгляд, светлые патлы падают на лицо. Тонкие, почти женственные черты отдаленно напоминают лик Христа в брошюрах проповедников, пристающих на улице. По правую руку от Ивана знакомая девчушка, представившаяся Верой. Та самая, в подбитом алом плаще. Совсем молоденькое лицо, несформированные черты. Но обещает быть красавицей, когда вырастет. Ха, вырастет, держите карман шире. В общем, ничего примечательного. По правую руку от девчушки толстая бабка, Тамара Семеновна, свято блюдущая очередь в коридоре. Как же, как же, помним, помним. Когда-то ярко-синий халат, спутанные седые волосы, выцветшие голубые глаза. Справа от бабки незнакомая женщина с внешностью типичного синего чулка. Наверное, учительница в школе. Недовольно поджатые губы, очки в тонкой металлической оправе. Гладко зачесанные волосы заканчиваются пучком на затылке. Возраст? Между сорока и пятьюдесятью. Женщину можно было даже счесть миловидной, если бы не тонкие плотно сжатые губы. Ее имя я, к своему стыду, не услышала. На столе перед каждым по игрушечному пистолетику.

Внезапно свет гаснет. Шипит диапроектор на потолке, на всех четырех стенах появляется изображение мужчины лет тридцати в светлых джинсах и пиджаке спортивного кроя. Типичный мачо, темные, набриолиненные волосы, двухдневная щетина.

– Познакомились? – насмешливо произносит он. – Сначала отвечу на ваши вопросы. Да, вы умерли. Все приблизительно в одно и то же время. Все – внезапно и неожиданно. Да, рай и ад – существует. Куда вы попадете, я не знаю. – Он облизывает губы, приближает лицо к экрану и заговорщически шепчет: – Я предлагаю вам сыграть. Выиграет только один из вас. Приз – гарантированные двадцать пять лет жизни. «Мне будет шестьдесят три, – тут же подсчитываю в уме». Правила просты. У каждого из вас есть пистолет. Выиграет тот, кто останется последним. Удачи! – мужчина издевательски усмехается, экран гаснет, в комнате зажигается свет.

Мне нужны, просто необходимы эти двадцать пять лет. Дочку нужно на ноги поставить. Доченька, кровиночка моя, ненаглядная. Я – типичная бизнесвумен. Ничего примечательного в моей биографии нет. Училась, работала. Карабкалась по служебной лестнице, дослужилась до главбуха. Незаменимый сотрудник, с начальством на короткой ноге. Достойная зарплата, уважение коллег. Вот только личная жизнь как-то выпала в осадок. Была моложе, думала, само все придет. Но, видимо, в этом направлении тоже нужно было работать. Ничего в жизни просто так не бывает, за все приходится платить, все достается трудом и потом – это я давно поняла. Годы пролетели незаметно, тридцать, тридцать пять. В тридцать шесть забила тревогу. Отчаянно захотелось состояться как женщина, хотя бы как мать. Кандидатур – ноль. Весь день на работе, когда искать жениха? Но я твердо решила родить, пусть для себя. К выбору кандидата подошла не менее серьезно, чем к работе. Составила список знакомых, пригодных для такой миссии. Чтобы никаких вредных привычек, хронических заболеваний. Желательно, чтобы нравился, ну хоть немного. Все-таки детей известным способом делают. В списке, смешно сказать, три человека. Двое отпали сразу. Один не повелся, второй, как оказалось, пил. Остался третий. Трудится у нас в фирме охранником. Это хорошо, человек проверенный. Всякую шушеру не держим. Изучила в отделе кадров личное дело. Сорок семь лет, бывший военный, женат, двое взрослых детей. Женат – хорошо, не будет заявлять права, всегда можно пригрозить рассказать жене. Дети – тоже хорошо. Значит, не бесплодный. Осталось самое трудное. Привлечь внимание. Я хоть и ничего, но, все же, начальство. Завлекала я его долго, со вкусом. Наконец-то, свершилось. Мы у меня дома, музыка, шампанское, фрукты. Солгала, что предохраняюсь. Поверил. Мужики такие доверчивые. Забеременеть удалось не сразу. Настроение колебалось от самого радужного до прямо противоположного. А вдруг не получится? Не девочка уже. Получилось! Получилось! Ура! Всю беременность порхала, как будто крылья за спиной выросли. Начальство не пожелало терять такого ценного сотрудника, договорилась работать на дому. Все складывалось как нельзя лучше. Доче, Ксюшеньке, два. Не девочка, а ангелочек. Только все начало налаживаться. И вдруг. Смерть. Как некстати. Не люблю, когда мои планы рушатся. Эти двадцать пять лет – мои, или я – не я.

Поднимаю глаза. Все напряжены, выражения лиц изменились; злые, настороженные. С Михаила слетел весь показной лоск, серые глаза смотрят решительно, вместо улыбки – хищный оскал. Серьезный противник. Иван по-прежнему равнодушен, но все равно подобрался, сидит ровно. Вера, скорее, растеряна, не знает, что и думать. «Учительница» заметно нервничает, то и дело поправляет очки, прочищает горло. Все сжимают пистолетики. Первой не выдерживает Тамара Семеновна.

– А что я? Что вы все смотрите? – пронзительно кричит она. – Мне тоже пожить хочется. Да и внучка на мне. А помру, кто смотреть будет?

Раздается негромкий шлепок, как если наступить в осеннем лесу на дождевик. От того места, где только что сидела Тамара Семеновна поднимается еле заметный дымок.

– Терпеть не могу, когда повышают голос, – морщится Иван, из его уже бесполезного пистолетика торчит флажок с надписью «пиф-паф».

Свет снова гаснет, на экране появляется Тамара Семеновна. Копает, кажется, картошку, наклоняется, чтобы вонзить лопату в землю и тут же падает навзничь. Ее жизнь прокручивается назад. Кадры сменяют друг друга быстро, как при перемотке. Звука нет. Но почему-то все понятно. Не врала, дочь – мать-одиночка, пашет на двух работах. Тамара Семеновна воспитывает внучку. Когда акушерка держит новорожденную Тамару Семеновну, показывая роженице, кино обрывается, загорается свет.

Все избегают смотреть друг другу в глаза.

– Она уже все равно старая была, – оправдывается Иван. И вдруг – снова шлепок и вместо Ивана – пустое место. Да что же это такое? Не успеваю следить за происходящим. Из пистолета Михаила предательски выглядывает флажок. Пока все изумленно переглядываются, он перегибается через стол и успевает ухватить бесхозное «оружие» Тамары Семеновны.

– Ой, – выдыхает сидящая рядом «учительница», и свет снова выключается.

На экране искореженный байк, и лежащий в луже собственной крови Иван. Кадры жизни. Вот уж кого не жаль. Наркотики, тусовки, попойки. А был таким милым мальчиком.

Свет загорается. Изо всех сил сжимаю потными ладонями пистолет. Быстро перевожу взгляд с одного соперника на другого. И все равно не успеваю заметить, когда раздается щелчок. От пустого стула Веры струится сизый дымок. Пистолет с торчащим флажком падает на пол. Изумленно смотрю на Михаила и на «училку».

Все ясно. На экране Вера вскрывает в ванной вены. Несчастная любовь. Какой-то сопляк в черном. Как их сейчас называют? То ли гот, то ли эмо Поди разбери. Родителей жаль. Единственная дочь, холили и лелеяли. Зачем ей второй шанс?

Еще не успел зажечься свет, а уже знакомый шлепок. Этот звук будет преследовать меня в кошмарах. Кто на этот раз? Ну, конечно, «учительница». Михаил, хищно скалясь, уже держит в руках ее пистолет. Итак, нас двое. Я сглатываю. Молчим, направив друг на друга игрушечное оружие. «Думай, думай, соберись». У меня идея. Не зря говорят, что простые способы – самые действенные. Рискуя, с гулко колотящимся сердцем, перевожу взгляд за спину Михаила. Смотрю расширившимися глазами, прикрываю рот свободной рукой. Михаил начинает нервничать.

– Что? Что там? – кричит он.

Я молча тычу пальцем за его спину. Он не выдерживает, резко поворачивается. Сползаю со стула, щелчок. Обессиленная, сижу на полу, сжимая отслуживший свое пистолет. Свет привычно гаснет. Какая гадость. Михаил – гомосексуалист. Постоянный поиск и смена партнеров. Чем он старше, тем моложе любовники. Смазливые мальчики, на которых уходят приличные суммы денег. Идет по головам, чтобы выслужиться и добыть эти самые деньги. Замкнутый круг, который разорвался лишь с его смертью. Обессилено закрываю глаза.

И оказываюсь на своей кровати. Читаю сказку клюющей носом Ксении. Вот дочка засопела, закрыла голубые глазки. Откладываю книжку, руки предательски дрожат, сердце готово выпрыгнуть из груди. На ватных ногах бреду на кухню, капаю в стакан валерьянку. Что это было? Сон? Явь? Щелчок. Этот звук я буду помнить всегда. Все двадцать пять лет, до самой смерти.

Избранная

Я сутками просиживала перед выключенным телевизором. Показывали один и тот же фильм. Одинокая женщина спешит домой после посиделок у подруги. Душевно поговорили, выпили. Захотелось прогуляться, благо идти – всего два квартала. Поздняя осень, промозглый вечер. Под порывами холодного ветра женщина зябко кутается в модное пальто, непредназначенное для холодов. «Черт, надо было все-таки вызвать такси».

На развилке замирает. Не знает, на что решиться. Пойти в обход или срезать? Почти стемнело, то тут, то там загораются фонари. Очередной порыв ветра заставляет ее поднять воротник. Хочется домой, в тепло. Принять ванну, выпить горячего чая. Она решается. Была – не была. Темный узкий проход встречает застарелым запахом мочи и страха. С одной стороны высокий серый забор какого-то промышленного предприятия. С другой – следит пустыми глазницами окон заброшенное здание. Вернуться, пока не поздно? Да всего-то метров пятьсот – и дома. А в обход еще минут двадцать. Она невольно ускоряет шаг, спотыкаясь на высоких каблуках, неприспособленных для прогулок. Вдалеке путеводной звездой светит одинокий фонарь. От быстрого шага сбивается дыхание. Под ногами хрустит битое стекло. Сердце болезненно сжимается. Еще немного. Уже виден выход. Но свет заслоняет фигура. Мужская. Страх парализует, из горла вырывается хрип. Снять туфли и бежать? Но под ногами стекло. «Может, он просто хочет пройти?» Фигура приближается, нависает. Последняя иллюзия тает, как дым. Она сопротивляется, вырывается, бьется, как пойманная в сети рыба. Но он – сильнее. Удар – и сознание меркнет.

Потом – стерильная белизна больничных стен, озабоченное лицо мамы, рассерженное – мужа. И боль, страдание и страх.

И все-таки мне повезло. Потому, что жива. Потому, что насильник был один. Так сказали в полиции. «Как же так», – сказала мама. «Жизнь – кончена», – сказала себе я. «Сама виновата», – сказал муж – высокопоставленный чиновник в Министерстве внутренних дел. Какая ирония судьбы. Изнасиловали супругу мента. Благоверный рвал и метал. Расследование велось по всем правилам. С моих слов составили фоторобот. Развесили по всему району. Да что там по району, по всему городу. Даже по местным новостям показывали. Муж не жалел денег на психологов, психотерапевтов, шарлатанов. Возил к какому-то китайскому гуру (или как там они называются?), сулил золотые горы. Деньги осели у китайца в кармане, на процедурах иглоукалывания я походила на дикобраза. Фильм шел. Бабка Яга в избушке на курьих ножках, что на опушке леса, что-то шептала, выливая в воду воск. Фильм не прерывался даже ночью. Муж унес телевизор. Фильм стали показывать на стене. Первыми сдались подруги, спустя полгода – муж. Я их не виню. Разговаривать с безответным человеком – все равно, что со стеной. Приходила сиделка. Кормила из ложечки, читала, купала на ночь и укладывала спать. Свет не выключала.

Мама приходила каждый день. Причитала:

– За что, доченька? За что нам такое несчастье?

Я и сама постоянно задавалась вопросом: «Почему я?»

***

Однажды муж обронил:

– Собирайся, его нашли.

Я на миг вынырнула из пучины горя. К горлу подкатил тугой комок, никак не удавалось его проглотить. Коленки затряслись, каркнула:

– Не могу.

– Собирайся, я сказал.

Отвернулся, сунул в рот сигарету, пытался прикурить, нервно чиркая зажигалкой, руки предательски дрожали.

Сиделка помогла одеться, муж крепко взял за локоть – не вырваться. Да и куда мне? На ребрах играть можно.

Коридор, опять коридор, лабиринты коридоров, выщербленный линолеум, облупленные стены. Больше я не видела ничего – только его лицо перед глазами. Мир перестал существовать. Это лицо, лицо, снившееся мне в кошмарах – обрело плоть.

– Воды? – кто-то услужливо протянул стакан. Половину вылила себе на брюки, руки отказывались повиноваться, зубы выбивали дробь.

– Это он? Он? Ты его узнала? – наседал муж.

В уши словно набили ваты. Я не могла отвести глаза, словно загипнотизированный удавом кролик. Вдруг лицо искривила гримаса, он открыл щербатый рот, вывалил язык, тот красным флагом затрепетал в воздухе. Меня затошнило, комната поплыла перед глазами.

– Ты его узнала? Это ведь он?

Я покачала головой. Страх сдавил горло.

– Не может быть. Чего ты боишься? – напирал муж.

 

Боюсь – всего. Темноты. Монстров, таящихся в углах. Мира. Людей. Себя. Тебя. Но больше всего – его. Он меня найдет. Найдет. Изнасилует. Убьет.

– Ты его узнала, узнала. Не ври, – муж орал, давил.

Я снова была в том переулке, снова билась в чужих, немилосердных руках. Очнулась на диване, укрытая пледом. Уставилась в потолок. Фильм изменился – стал четче, ярче, объемней, проступили детали. Муж отстал. К сиделке добавилась медсестра, к медсестре – уколы, капельницы, горы таблеток. Становилось лучше? Куда там. Я таяла на глазах. Медсестры менялись, лечение корректировалось. Только фильм оставался прежним.

Пахло весной. Звонко щебетали птицы. Природа хотела жить. Я – нет. «Почему меня не оставят в покое»?

– Как вы себя чувствуете? Прогуляемся немного? – участливо поинтересовалась сиделка. Новая. И лечение – новое. Подразумевает прогулки.

Я вцепилась в предложенную руку. Мы заковыляли по дорожке. Я нутром чувствовала презрение сиделки, легко читала ее мысли: «Богатая телка мается от безделья. Ей бы лопату в руки».

Не было сил возмущаться. Да и желания тоже. Я запрокинула голову, подставив ласкающим лучам бледную кожу, жадно вбирала ароматы пробудившейся природы, прислушивалась к щебету птиц.

– Вы не устали?

– Нет.

– Дойдем до магазина?

До магазина – как до Марса. Но я сжимаю зубы, послушно переставляю забывшие о ходьбе ноги.

– Давайте присядем, – задыхаюсь, жадно хватаю ртом прохладный воздух.

С нашего места виден задний вход в магазин. В дверях маячит мужчина. Я изо всех сил напрягаю зрение. Подаюсь вперед. Хорошо, что я сижу. Это – он. Он – грузчик в продуктовом магазине.

– Васька, заноси ящики, – раздается визгливый голос.

– Да иду я, иду, не видишь, что ли?

Засаленный халат, дебильная улыбка. Да он, как это сейчас называется, человек с ограниченными возможностями? Или это о другом? В общем, олигофрен, даун. Как еще назвать? Я смеюсь в голос. Нет, ржу как лошадь. До слез, до истерики. Меня изнасиловал дебил. А я все это время демонизировала своего насильника.

– Вам плохо? – сиделка не на шутку встревожилась, звонит мужу, – Алло, алло, у вашей жены – истерика.

Фильм изменился. Стал длиннее. Теперь у него есть окончание: женщина бьет ненавистное лицо, бьет, пока оно не превращается в кровавое месиво. Стреляет, наслаждаясь видом растекающихся по стенке мозгов. Хотя… есть они там, мозги? Меняются декорации, меняется способ, только действующие лица – те же. Вывод – он не должен жить. Он не заслуживает жить. Он должен умереть. Я стремительно иду на поправку. Ем за троих. Доктора удивляются. Сиделка боится остаться без работы. Мама не нарадуется. Муж настороженно наблюдает. «Милый, мне плевать, что у тебя завелась любовница. Я не хочу ограничивать твою свободу. У меня появилась цель». Я уже самостоятельно выхожу из дома. Проследила, где он живет. В ближайшей к нашему особняку пятиэтажке. С мамой. Каждые выходные старушка уезжает куда-то на выходные. Каждые выходные он пьет. Дешевый портвейн.

Муж тоже пьет – не портвейн, виски, но какая разница? И не только по выходным. Чаще. Гораздо чаще.

– Приду поздно, я с мужиками на охоту.

Киваю.

– Ночевать не приду, едем с мужиками на рыбалку.

Улыбаюсь.

Плевать. У меня появилась цель. Я жду. Паучихой притаилась в углу паутины.

Муж пришел на рогах, на бровях, на кочерге. Не важно. Главное – пришел. Храпит в кабинете. Не таясь, подхожу. Даже не разделся, завалился на диван как есть – в ботинках, форме. Рубаха вылезла из-за пояса, оголив волосатое брюхо. Брезгливо морщусь. Это – несущественные детали. Главное – на поясе кобура. Вынимаю пистолет. Весомый аргумент. Ложится в ладонь, как влитой, матово блестит в тусклом свете настольной лампы. «Спи спокойно, дорогой. До понедельника далеко». Обуваю в прихожей кроссовки, натягиваю на голову капюшон легкой куртки, черный нейлон обнимает кисти, как вторая кожа.

Снаружи прохладно, хоть и лето. Ночь развесила гирлянды звезд, водрузила на макушку тонкий месяц. Иду быстро, сердце стучит в унисон шагам. Прохладный ветер приятно холодит разгоряченное лицо. Знакомый дом, подъезд с разбитой лампочкой. Звонок разрывает тишину, болью отдается в груди: «Вдруг проснутся соседи?» За дверью шаркающие шаги, нетрезвый голос:

– Кто там?

Мучительно долго соображаю. Паника накатывает волнами: «Вдруг не откроет?»

– Это соседка снизу. Вась, помоги лампочку вкрутить, я тебе стакан налью.

«Господи, ну что за чушь я несу?»

Но слово «стакан» оказывает волшебное воздействие. Он копошится в замке, дверь распахивается, в проеме появляется небритое лицо с мутными глазами. «Ну и вонь».

Я толкаю его внутрь, закрываю за собой дверь. Навожу пистолет. Физически ощущаю его замешательство, тяжелые, неповоротливые мысли, перекатывающиеся в голове.

– Ты чего?

В глазах промелькнуло узнавание. Бухается на колени, лужей растекается по полу.

– Не убивай, прошу, умоляю, не надо. Я не хотел. Пили с мужиками в магазине, отошел поссать, а тут ты – сама в руки просишься.

Он плачет, рыдает в голос. По впалым щекам текут слезы. Фу, как это мерзко. Беру с дивана грязную подушку, бросаю на голову, целясь в затылок. Глухой щелчок, голова дергается, рыдания стихают. Меня мутит. Скатываюсь с лестницы, бросаюсь к выходу, выташниваю ужин. Обессиленная, бреду домой. Кладу пистолет назад в кобуру. Муж по-прежнему храпит, даже позы не сменил, вот это нервы. Или алкоголь? Или и то, и другое? Захожу в спальню и, не раздеваясь, падаю на кровать. Проваливаюсь в спасительный сон без сновидений.

В понедельник чисто выбритый муж благоухает дорогим парфюмом. Будто невзначай бросает на стол газету. Со страницы на меня смотрит его лицо. Заголовок кричит: «При невыясненных обстоятельствах убит местный грузчик».

– Твоих рук дело? – глаза буравят, еще чуть-чуть, и я задымлюсь.

– А кто это? – пожимаю плечами, спокойно подношу ко рту чашку, рука не дрогнула.

– Ты – блефуешь, – он срывается на крик. «Фу, как неэстетично».

Я олицетворение спокойствия. Фильм пропал, исчез, испарился. Пришел голос. Он поднимается откуда-то из глубин, наполняет силой, дарует облегчение.

Я – избранная. Муж с облегчением дал согласие на развод, благо детьми обзавестись не успели. На радостях даже купил «однушку». Не знаю, что он там надумал или додумал. Да это и не важно. Главное – я его не подставила, хотя могла. Представляю заголовки: «Мент убивает насильника своей жены». Патроны я купила с рук, нашла продавца в Интернете. Он будет молчать. Как и я. Из недр шкафа извлечен пылившийся диплом психолога. Амбициозный проект мужа. Надо же, не думала, что когда-нибудь скажу ему спасибо. Я устроилась в центр помощи жертвам насилия. Днем – работа. Вечером – изматывающие тренировки. Самооборона, восточные единоборства, тренажерный зал, бассейн. Они позволили мне принять свое тело и даже полюбить. Полюбить за силу, выносливость, гибкость. Я освоила несколько видов оружия. Мне необходимо быть на шаг, на три впереди. У меня много имен. Кто-то зовет меня демоном, кто-то – ангелом возмездия. Я предпочитаю называть себя санитаром. Мой удел – одиночество. Мое утешение – воспоминания. Перебираю в свободную минуту, смакую за бокалом хорошего вина, под красивую музыку. Вот они – памятные сувениры: плеть от любителя садо-мазо, флейта учителя музыки, колода карт от игрока в покер и многие, многие другие. Их владельцы молили о пощаде, просили не убивать. Ха. Своих жертв они не жалели. Всех этих женщин, которым посчастливилось остаться в живых. Ты, ты меня создал, сделал меня такой – злой, жестокой, беспощадной! Ты вложил мне в руку оружие, заставил убивать! Обернись! Я у тебя за спиной.

1  2  3  4  5  6  7  8  9 
Рейтинг@Mail.ru