(Не)одиночество в сети

Анна Толкачева
(Не)одиночество в сети

***

Мы с Син поспорили о результатах хоккейного матча. Проигравший выкладывает видео. Любое. И конечно, я проиграла, потому что, оказывается, все было заранее понятно, я просто не разбиралась в хоккейных командах. А Син никогда не спорит, если нет уверенности в победе. Пришлось записывать. Припомнила, что Коля уже давно спрашивал, как успехи в моем новом увлечении тверком, а еще одна девушка в сети по пятницам всегда записывала свои танцы и приглашала присоединяться к ее флэшмобу. Это была пятница. Три фактора сошлось – нужно было танцевать, точно. И я станцевала. А потом Син пропал.

Сначала просто не выходил в сеть. И это человек, который предупреждал, что отлучится в реальность на ближайший час. Поначалу я беспокоилась. Вдруг его съел медведь, он ведь все же в лесу живет, по его словам. Мы еще накануне говорили о гипотетическом случае пропажи из сети, и я озвучила опасение, что мы можем потеряться. А он ответил: не потеряемся, у тебя ведь есть моя почта и Фикбук. Спустя сутки я все еще пыталась пошутить в сообщениях:

– Тебя украли, везут на подводной лодке через вьетнамскую границу и, пока ты связан, читают всю твою переписку?

Он их читал и молчал. Потом спросила в переписке на Фикбук:

– У тебя кто-то умер, и ты не хочешь ни с кем говорить? Тебя прессуют? Что вообще происходит?

Ответа не последовало.

А я никак не могла понять, что произошло? Перечитала несколько раз предыдущие пару дней переписки и не нашла, что я сказала не так. Нормально общались. Ничего не предвещало. Я не могла победить тремор в руках, не могла уснуть, не могла ни о чем думать, кроме неразрешимой головоломки: что я сделала не так? Выходило, что я хуже того преследователя-абьюзера, которого удостаивали хотя бы отпиской в пару слов. А ведь я никому не угрожала и никого не шантажировала. Однако мне недвусмысленно указали, где мое место среди знакомых. Друзья подсказали мне, что такой прием называется гостинг.

Четыре дня я прожила с ощущением, что у меня умер друг. Пусть он существовал только в моем воображении. От этого он не перестал быть настоящим. Я тогда смотрела на небо и думала: у Кая есть небо. А что есть у меня? Ничего. Ничего, кроме никнейма. Я не знаю о человеке ни-че-го. Это было моим первым проблеском прозрения.

– Кай, дай руку, пошли на твою заброшку, будем вместе провожать взглядом облака и плакать. Только не спрашивай ни о чем.

Кай: Тогда возьми сразу рулон туалетной бумаги, а то никаких салфеток не хватит.

– Идет.

Хотелось выть, как бездомный пес при виде луны, как нередко писал Кай в своих заметках. Где-то в животе разрослось озеро жидкого азота. Держало крепкой морозной хваткой. Хотелось плакать, но как я объясню свое состояние тем, кто рядом, если для себя не могу подобрать слов? Вот так дружишь с человеком, строишь планы, как встретишься, берешь отпуск ради того, чтобы поехать на другой конец страны ради просто того, чтобы его увидеть, а потом…

Если в сети можно не отходить ни на шаг, то Коля так и делал. Наверно, каждый час писал мне:

Doctor Klaus: Как ты? Живая еще?

Мальчик с добрым сердцем и большой душой. Почему я недооценивала его раньше? Думала, слишком юн для всего этого?

Doctor Klaus: Все еще хочешь ехать во Владик?

– Поеду. Буду сидеть на берегу моря и плакать. Как оно, кстати, называется?

Doctor Klaus: Я тоже бы поехал, только не плакал бы, а курил и смотрел на ту сторону залива.

– Может, рванем во Владик вместе?

А чем же все это время занимался Син? Вероятно, пил по утрам кофе, болел за хоккейные команды, лакомился бананами, запеченными в сыре, запивая их грогом или виски с колой. А по вечерам делал тарелку попкорна и сминал ее под боевичок с разборками в китайском стиле, где акробаты с бронзовой кожей, обтягивающей оголенные торсы, бегают по бамбуковым ветвям. А еще периодически читал мои сообщения, пока я их не сотру. Словом, чудно время проводил, вопреки его уверениям, что жизнь у него в эти дни была далеко не такой веселой, как на бразильских карнавалах. Кто ему теперь поверит?

На четвертые сутки я уже была уверена, что помру от разрыва сердца. Удалила все сообщения, отправленные в игнор. А посреди ночи не выдержала и написала:

– Син, мне больно, зачем ты так со мной?

Наутро Син выплыл из тумана с сообщением, что ему нужно пересмотреть свои эмоции.

Ну, хотя бы живой, подумалось мне тогда. Но радоваться было рано. Син сказал, что молчал, чтобы не наговорить того, о чем потом будет сожалеть. Все потому, что я, оказывается, неизвестно преднамеренно ли, давлю ему на больное.

– А почему ты раньше не говорил? Сразу. Я же не телепат, откуда мне знать? Ты говоришь, что никогда не обижаешься. Скажи, я не буду так делать.

Син: Не трепи Колю.

– Смешно, что я сама вставила патрон и вложила тебе в руки оружие, которым ты меня и убил.

Син: Ты просто королева драмы!

Син: Думаешь, мне все это нравится? Я в еще более дурацком и безнадежном положении. Мне хотелось снести приложение и больше вообще ни с кем не общаться. Если бы не твои сообщения на Фикбуке, так и было бы.

– То есть, ты был готов убить, не прощаясь?

Син: Обычно я ухожу по-английски. Долгие проводы – лишние слезы.

– Я поняла, почему у тебя все друзья только временные. Я тоже много о чем думала за это время. У тебя же все герои в книгах исчезают, как я раньше этого не заметила.

Син: Анютка, ну не злись на меня. Пожалуйста. Я говорю тебе честно и откровенно все как есть. Неужели было бы лучше, если бы тебе в уши заливали?

– Нет, наверное. Меня обманывать не надо, я сам обманываться рад.

Син: С Колей мы тоже только друзья. Я берега вижу.

После этих слов мне вдруг все стало ясно. Так ясно, как бывает, когда смотришь на дно бутылки и видишь камушки под ногами. До тошноты ясно. Тошнило от всего. В первую очередь от жизни. Потом от собственной глупости. От ситуации тоже тошнило. Я просидела несколько часов, глядя в один абзац на экране рабочего компьютера, а когда поняла, что его смысл сегодня так и останется для меня загадкой, будто он написан на авестийском языке, отправила по почте короткое предложение коллеге: «Я нынче пешеход. Когда напьемся?»

Рейтинг@Mail.ru