Часослов Ахашвероша

Андрей Тавров
Часослов Ахашвероша

Ахашверош к Музе

 
Время настало, и лошади щиплют траву
на площадях Европы, голой и лунноглазой.
Баржи белые тел дрейфуют в распаханном бычьем рву
воздуха с бундестагом, с бумажной исписанной розой.
 
 
Время настало кузнечика и дракона.
Имена долго менялись, прогибая предметы,
и те сдались и истлели. Цикада, говорю, Моргана,
говорю тебе, будь, говорю тебе, будь и скули, ты сильней кометы.
 
 
К тебе, любовница, уже не людей, но бессмертных
сущностей с головами оленьими, с пятипалой скользкой звездой
в оголенных глазницах, – еще не тел, но безмерных
животных, сцепляющих тленье, как жидким азотом, собой.
 
 
К тебе, светлоокая дева, ласкающая Колханта,
разрывающая чернозем могил клыком желудевым вепря,
собирающая вспять имена на верные, на гласные гланды,
на белую пудру бабочки, на черную вену.
 
 
К тебе, молкнущей так, что, сместившись в тиши, медуза
висит в салоне кабриолета, как жидкая лампа
с острекавшейся кровью, к тебе юногрудая Муза,
к тебе, шестипалый вихрь, мускулистая львиная лапа,
 
 
замахнувшаяся на бабочку – и ловит! К тебе, богиня!
Ты одна не плачешь, когда шатаются звезды.
В твоем клекоте розы встают из земли, по горло нагие.
И я плыл в тишину, и мои обморожены весла.
 
 
Не умолкай птицеловка, жизнедарительница, товарка
по ночам с кокаиновым ангелом, летучей мышью.
Врастай в меня черепом, красным моллюском, жаркой
статью, кошачьим воплем, ребром, тишью.
 
 
К тебе, богиня, зарывающая себя по горло
в солнце живых и солнце мертвых, чтоб дальше горели.
Ты виснешь бисером в промежутках тех мощных голых
тел, что, выбежав из Помпеи, сникли в потёк акварели.
 
 
Забирайся, пламя, за ворот и, яд, за щеку.
Ты меня рожала, словно комету, из зуба.
Я пьянел от волос твоих, я стою один вдоль ожога,
как замерзшая молния вдоль людьми проросшего дуба.
 

Январь1

Козерог2

 
Хвала тебе, Пан, Козерог, возьми, что имею —
песнь о тебе, как ты сидел на русской
Ниле-реке, играя на тростнике, левее
себя самого, словно вынут язык моллюска,
 
 
а справа лежит все, что было еще до пенья, —
створки, в которых гуляют мысли да ветер,
а сам ты прозрачнее стал и стал тупее
меж черной луной и белой – дар муз, дар речи.
 
 
Тифон, вынимает себя из пространства, словно
                                                               из красной глины, —
ростом больше, чем слепок, лемехом вспахан, вскопан,
землею набит, как слепец – ночью могильной, львиной,
он вышел из смрада, и псиной дымится кокон.
 
 
Бежали боги в Египет, в страхе преображаясь,
Дионис – в козла, в ворона Аполлон и в корову Ге ра,
Артемида в рыбу и в вепря Арес, сжимаясь
до новых размеров, глодая иную меру.
 
 
Он идет, восстав против деревьев, китов и мира,
пожиратель бережных жестов – людской голубиной чести,
длящейся пяди мизинца, когда, как мощную лиру,
ты плечи не может тронуть против воздушной шерсти,
 
 
потому что ключицы раскалены богиней,
повисшей вольфрамом в стекле, умножая накал.
Боги стоят меж мизинцем и шелковой кожей, как иней,
истаивая в пустоту, куда, раз вошел, – пропал.
 
 
Тифон идет, одолевши Зевса, вынув из бога жилы.
Пан вспоминает козлиный бег в аравийской пустыне,
и Козел-Христос, чтоб остаться народу живу,
бодает небо в крови и скорбит устами.
 
 
Пан, соловей, соловушка, запятая,
грохни да раскатись у девы за рукавом.
Есть семеро муз, но лишь одна золотая,
и кроме тебя с ней еще никто не знаком.
 
 
Пан, громобой, ребеночек из корыта,
покачай головкою, с рожками головой.
Солдат кишки свои ест, а в губы любимые влита
ночка красная, словно колокол с головней.
 
 
Не пугайся, ребеночек, спасут тебя Нил да ангелы,
да святой Серафим, да бог Дионис, да подлунный зверь.
Ты ныряешь в утробу себя, шерстяной да байковый,
словно снова открыта, откуда ты вышел, дверь.
 
 
И плывет по Нилу, русской реке, козленочек
с рыбьим хвостом, завитым, как пружина ума,
а на избах сосульки, и из-под алых косыночек
смотрят глаза, синие, как тюрьма.
 
 
Тамплиеры горят на кострах за Христову церковь.
Неба череп щадящ и щедр и раздвинут вширь.
Бог лохматый, как тамплиер, из рыбы цепкой
вынут на жертвеннике и в новое небо вшит.
 
 
Магистр-храмовник говорит с Варварой-голубой, а за избой
Дракон стоит стоголовый и говорит как печь
крематория – псиным воем, рыканьем льва да бычьей слюной,
а еще глаголом богов, и внятна дракона речь.
 
 
Всем, всем гореть в васильковых кострах из наношенных дров себя
И звезды воюют страны и материки.
А жест людской, не коснувшись, сберегает тебя,
словно пустая гильза – устье для мировой реки.
 
 
Покуда боги ткут ленту метаморфоз в глаза
и в небе встает Тифон за эклиптику и зенит,
Афины русские, как мировая в слюде оса,
висят на звездной слюне, и снег над ними летит
 

Рождество I

 
Над Новой Гв инеей бабочка кружит, Тифон3,
волны бьются в Валгео, Салвати, Мисуле, на трех островах.
Море держит бомбардировщик, а бомбардировщика слон,
и он стоит на китах о трех головах.
 
 
Девушка Лейла матроса ведет домой.
Язык входит в ее промежность, она кричит.
Крик рождает устрицу с симметричной спиной.
Она открывает окно, а там снег летит.
 
 
Там Иона плывет в ките и костры горят,
там пастух идет, на спине короб неба несет
со звездой шевелящейся, словно рак в сачке, и стоят,
планеты, шепча, что больше никто не умрет.
 
 
Там идет верблюд о шелковых двух крылах —
лиловом и розовом, и там пуля свистит в рукав.
От барака светляк марширует звездой в овраг,
и месяц трясет бородой, в плавниках, лукав.
 
 
К девушке Лейле приходят в полночь волхвы,
вот родившийся Царь, говорят, разгружают осла.
Рыбы ночи стучатся в окно, а взамен головы
у погонщика перья и клюв кровавый орла.
 
 
Обдолбались, придурки, она с испугу орет.
А потом садится на камень рядом с волом,
колыбельку качает, земляничную песню поет —
Призрел на рабу твою, алейхем, поет, шолом.
 
 
У пещеры Ангел стоит и как печь горит.
Что принес тебе Бог, говорит, Адонай, говорит, —
смерть он, Дева, тебе принес – выплеснут из корыт
эти люди Младенца, из тел своих жалких корыт.
 
 
Лейла смотрит в глаза верблюду – их три, и в лоб
упирается бивень – не дам, она говорит.
И сама я – смерть, и остров во мне утоп,
и я – смерть стрекоза, четвертая из харит.
 
 
Смотрит сыну в глаза, их проходит насквозь, как ад,
и смеется тихо, шаря клешней звездой.
На ее рукаве и платке семь костров горят,
и Дракон сквозь сердце втыкает земную ось.
 
 
Мальчик бабочка, говорит, мальчик деточка, лев.
Вот пойдешь в пустыню – найдешь лишь ветр да язык
огненный. А слова к нему, а напев
подберет только тот, кто крылат и когтист, как бык.
 
 
Потому что смерть удлиняет жизнь, а слова
удлиняют Бога до тиши, до немоты…
Над Новой Гв инеей в Европе летит листва,
и Клязьму держат на трех фонтанах киты.
 

Январское послание Ахашвероша

 
Я не речь, говорит Ахашверош-баран,
я не слово, не ум, не имя.
Скажите, ангелы, для чего вы в зубах и когтях алфавит принесли
на людскую погибель множа наш сон, как чащоба – деревья?
Что ты скажешь Елене, уткнувшись в лебедя языком
                                                        вместо красной гортани?
Что скажешь деве, когда она стоит внутри тебя на коленях,
как черный мерин ахейца в черном коне троянском —
                                               живое в мертвом,
а из локтей ее и бедер бьют родники, и из них
лакают слон, гриф и дракон?
Что ты ей скажешь, учуяв вечность и падаль,
звук разгрызенной раковины и червя с раскаленным гвоздем
                                                                                       внутри
Ее колени – внутри твоих.
Ее голос внутри твоего,
ее воспоминания внутри твоей подлой и верткой памяти.
И язык ее, словно вепрь, разрывает желуди твоего тела.
Что ты ей скажешь, какую букву?
Что ты скажешь себе самому, если себя найдешь?
Скажи ему саранча в щитах и доспехах, скажи ему храп
коня блед, коня блюд, коня блядь, коня блуд, гниющего
победоносно заживо над горой поверженных тел —
не Барни придумал это в Кремастере – Патмос.
 
 
Я не речь, говорит Ахашверош.
Я – баран.
Я нахожусь между тем, о чем говорю и тем,
про что я молчу – не просто в живой пустоте,
но в паузе, и это – чтобы воскресли и тело, и слово.
Пройденные дороги, степи, шляхи, хайвеи,
                                                               раздолбанные проселки
давят мне в спину, как матрас всеми пружинами сразу,
и из груди моей торчит голова леопарда – моя Оранта.
С шерсти моей течет мертвая, как Лазаря плоть, вода.
Меж тем, о чем говорю и о чем молчу, —
отыщи меня. Я там, как буйвол в москитах, хриплю,
из глотки течет пламя и бежит по земле —
и моря полыхают, в них сгорает гнилая
кровь и гнилые яхты. Я – суд миру.
Пройди меня – свою смерть – и найдешь себя.
И смерть станет пружиной рождения под языком,
под правым сосцом, под каждым волосом с жалом гадюки.
Но только ты сам можешь это свершить —
на форуме, под падающим, как спиртовое пламя, снегом,
за прилавком супермаркета, набитого
мертвыми животными и живыми фруктами,
за рулем яхты, с крылом морщинистым птеродактиля
                                                    вместо ночного шелка,
на груди у подруги, срезав ей веки бритвой,
а чаще – в прозябанье Ионы,
под сталагмитами черного солнца, мерном уюте
меж героином и юридическим казусом,
из прорехи которого лезут мертвые осы.
Я – твоя смерть, твой верблюд, твоя вечная дева.
Отвергая бога, глотаешь Рака, красного словно опухоль.
Глотаешь время и дали – двух поросят.
Не важно, убил ты бога или родил, а важно
пламя, в котором ты сам стал Богом —
нелепым словом из пяти букв, где одна похожа
на виселицу, вторая на руль лендровера,
а последняя на тело девки, раскинувшей голые ляжки.
Все это я говорю в тишине.
Я говорю для вепря, осла и мухи —
я говорю для придорожного камня и ногтя,
для трехгодичной давности квитанции об оплате.
И огонь брызжет из пасти моей, вопя, как петух, с добрым утром.
Я говорю это, лежа в песке, чтобы встать
и плюнуть в то углубленье, откуда я родом.
Сколько квадриллионов ангелов оживит мой плевок!
Не ищи деву – она в тебе.
Не ищи дерева – оно в тебе.
Не ищи пещеру с вороной – она в тебе.
И не ищи Бога.
Червь о ста тысячах крыл летит надо мной,
с женской грудью, с головой мертвого кролика,
разрушает миры.
А я пью из следа верблюда протухшую воду
и продолжаю путь.
 

Январь4

 
Адам уходит от Евы, как белая роза от черной.
Между лопаток костер полыхает – память о райском свете,
но яблочный воздух хрустит и гудит, как горны,
и бросает их вновь друг в друга, сломав затылки.
 
 
Как снежок вбивают в снежок, так и лица вбиты
в одно, развернув на четыре стороны света
голубые и пару карих. А мимо в битву
маршем идет легион, колышась в напоре лета
 
 
с муравьиной зеленью, с соловьем, гремящим в державных арка
раскрытых настежь – теперь уже до победы.
И венки плывут по каналам в речистых парках
в честь Фонтаний святых и нимф серебристых Леты.
 
 
Бог Янус стоит в Михайловском замке, Федор
смотрит, как снег идет за двоих, за троих, за многих.
Януарий – странник, стоящий на месте, сверток
с небытием – хорошеет, как яхта в высоком доке.
 
 
Федор видит, идут солдаты, со спин их смотрят —
ягуар по горло, Иван-да-Марья по плечи,
а еще прорастает лавр, шумный от ветра с моря,
и свечи горят, говорят человечьи речи.
 
 
Бог небесного свода! человеков хранитель от мига,
когда Спермус, как лев с клинком в загустевшей лапе,
первым прорвался к цели и стал над прудом, как липа,
не зная, зачем ему пруд, все эти глуби, хляби.
 
 
Федор смотрит, как снег летит, укрывая Невский,
пахнет елкой и медом, змея лежит на комоде,
свитая в обруч, в венок, и белы занавески,
подрагивая от удара внизу топора по мясницкой колоде.
 
 
Бог, растущий из пустоты, заключенной в ребрах,
кажущий лики ангелам в паутине,
обворовывающий живых – их отличая от мертвых,
переча вестнику в небе и Богу в пустыне!
 
 
Ты расти, моя снежная лапа, бедные люди,
говорит ей Федор, плещась молоком в бидоне,
и ложится в нее, и целует бедные груди,
и плывет в море света, ничей, как тритон в тритоне.
 

Камбала

 
Плывут когтистые корабли.
Ответь, Ахилл, почему уже не уснуть?
Отчего разрывает бабочка на себе рубаху,
а пальцы сделаны из звезды и глины
и сознание омрачено?
 
 
Почему ухо, как пеликан, на двух ногах идет вослед за эхом
и в руки словно вложено по раковине из кварца и звука,
и от этого они тяжелей и проще?
Отчего дети кричали сегодня ночью,
кто укутал их снегом?
 
 
Звуки-узлы в весла сегодня ввязались,
моряки губы кусают, как грушу, чтоб сдвинуть
мель с места, сдвинуть до подбородка, до сердцевины, до завязи
до зернышка света, до проростка луча,
в котором ты ловишь себя, как стеклянного глупого краба
                                                                                   в колодце
 
 
Ты стоишь на месте, но тянется за тобой хвост пыли,
словно после джипа на выгоревшей дороге,
ты все еще ящер, в хвост твой вотканы деревья, поселки
                                                                          и плач цыганки
Если не сейчас, то когда же? —
ответь, Ахилл, отчего обеспамятела Елена?
 
 
Зеленый вазелин месят весла,
клейстером тянется луч,
я грызу собственную пяту до корней, до зубов света.
Стоит мировое пространство оловянным вепрем.
Я рою колодец на дне морей, в глазе матроса, в убитом солдате.
 
 
Отупели предметы. Мычит запаянная в быке.
Я подношу медузу к глазам —
гребок, и корабль минует ее.
Я подношу медузу речи к глазам.
Два самолета летят дельфина – один в Батум,
                                                          другой в первую мировую
 
 
Не выговорить слова, не выстрелить из ружья.
В черном быке плещется черная книга.
Струны лиры натянуты на гласные алфавита,
только тронь – зазвучит Алфито, колыбельная песня.
Я грызу себя за пяту.
 
 
Железный кузнечик играет в шелковый мяч.
Взрывается автомобиль на холме, черный язык шлепается
                                                                           бабе в подол.
Никто не найдет света, выстреленного в шприце,
замораживающем носорога.
Семь ножей торчат из мускулистых лап улитки.
 
 
Кто танцует танец?
Мягкий плюшевый танец в сланцах и ластах?
Кто ищет себя самого руками паука-урагана?
Отчего в улитке кружится мозг Ахилла,
какую Бриссеиду кроит, как доску, до визга?
 
 
Рассмотри прозрачную камбалу – не только богов
увидишь в ней – самолеты, весталок, коней, вопли девок,
простоволосых, ведомых в полон,
бомбардировщик, заходящий на могилу с кривым, как коготь,
                                                                                 крестом.
Рассмотри камбалу своей ладони.
 
 
Я споткнулся. Мои руки ощупывают костяк времени изнутри
не то ящера, не то вымершего гиганта, не то себя самого.
Вслепую пальцы тычутся в полировку костей,
                                          звериные выпуклости сочленений,
провалы, отверстия, шероховатости, шорохи.
И я уже различаю, Ахилл, где мы теперь.
 

Лебедь

 
Кто тебя создал, кто тебя сшил, влил
в раковину ушную, там заморозил, взял,
выпустил комом из заплаканных в снег жил,
снова расширил, как люстры щелчок – в зал
 
 
с белой стеной, с заоконной звездой в бороде.
Кто тебе клюв подковал и глаза золотил?
В печень кто коготь вложил, сделал, что бел в воде
среди черных семи в черепах филистимлян крыл?
 
 
Кто приставил лестницу к боку, чтобы наверх, вниз
ангелы шли, пропадая за облака,
исчезая в тебе и сходя упавшему ниц
на затылок с косой, черным чудом грозы – в глаза.
 
 
Кто пламя зажег и вложил, как бензин, в рот,
кто ракушки внутрь, чтоб кололись, гудя, зашил,
чтобы ахнул ты ими, как полный от эха грот,
постигнув, что за святой внутри у него жил?
 
 
На худо ли, на добро из левой Творца руки —
к сердцу ближайшей, в отличие от остальных, —
ты вышел на волю, словно в знаменах полки,
кренясь и стреляя из пушек, мортир, шутих.
 
 
И кто из вас больше по весу, меру, числу,
по свету фаворскому, по совести за края,
святой или ты? Какому свезти веслу
одного – без другого! – воскресшего, за моря?
 
 
Кто наносит больше в себя – тишины, огня,
кто взаправду Христов один неразменный брат?
Кто мертвую воду в ночи зачерпнет для меня,
живую кто в губы вольет, как свинец, свят?
 
 
Потому-то и растопырена первая страсть, ночь,
крыльями на весь мир, словно лебяжий брак,
завалить чтоб не голым телом, а перьями смочь
наполнить, чтоб дальше шла, в черепах овраг.
 

Святой Михаил с драконом

 
Герцог Беррийский смотрит на Часослов,
видит себя, видит, дракон летит,
видит, как ангел из-за двойных Весов,
холкой набычась, вздымает Краба в зенит.
 
 
А из панциря льется вода, загустевая в ряд
хвостов, искорок, солнц, созвездий, миров.
Над городом в воздухе Михаил и Дракон стоят,
один бел и голуб, второй – коричнев, лилов.
 
 
Какой удара верный кровавый еж
подплыл к чешуйчатой шее, пристал как холм?
И бьется форелью с девичьим ликом ложь,
и Михаил обрастает небом как мхом.
 
 
Закипает битва, словно лицо в руках,
от ветра с речки челку с губой кривя,
просыпаясь стоном, рассыпая глаза в лучах
синью и серебром, волнуясь, слезясь, любя.
 
 
Это Дух Святой Жанну насквозь когтит,
и лицо, как битва с драконом, – водоворот.
Кто кого увидал, кто кем в тишине шелестит,
в ком отразился кто? Где зеркало, знамя, брод?
 
 
Созвездья смотрят на герцога – видят себя,
а герцог видит Жанны лицо в руках,
словно крутится синее зеркало из серебра
в звездах, кометах, драконах, губках, ежах,
 
 
в осах, локонах, метках бровей, губах…
И поэтому город внизу отворен, как ларец, и пуст —
все уходят, куда велели любовь и страх,
синее веко да придорожный куст.
 
 
Куда уйти позвали дракон да страсть,
смещающая светила, чтоб в них еще раз войти,
словно Франциск в терновник, чтоб заново небом стать,
расширенным до твоей, как вдохом грудным, груди.
 
 
Поэтому сух на песке корабль и замок пуст.
Гора, упавшая с неба, как торф плывет.
И ходит выдох, как мальчик, меж темных уст,
и черная роза из глаз, словно еж, растет.
 

Воскрешение Габриэль

 
Лев в суховее принес тебе красный зев,
чтоб небо держать в белых стадах облаков,
и завиток руна как синий и горький земли завиток – могилу, звезду кротов.
 
 
Матрос принес тебе пульс – океан считать.
Улитка – висок с пружиной, а град Милан
евангелистов, белых на синем, и крест щита.
И вогнутость волн, как бык, принес океан.
 
 
Гавриил ничего не принес, он спит, как ерш,
разгоняя сон слюдяной на двенадцать жал —
в каждом видел тебя, в каждом высмотрел, выжил, вмёрз,
а когда проснулся, все воедино сжал.
 
 
Принес огонь – петуха да в ночи звезду,
большую, вполголовы, чтоб слаще дышать,
а еще за кормою мшистую борозду,
чтоб камушком падать, наутро дельфином встать.
 
 
Принесла тебе смерть с косой – голубой платок,
и наперсток принес – света ведро с Христом.
Я ходил возле губ, как рядом с китом поток,
и взбивал планктон, как черной луной, хвостом.
 
 
Я в тебя вошел и вышел с той стороны,
оставив провал земли и семь на зубах планет,
и сухую звезду поперек продольной струны, —
продетый сквозь хрящ позвоночный всходящий свет.
 
 
Прости, что не как о живой, но так живее стократ.
И цветок без имени разорвет могилу плечом,
и лев золотой подымет, как ком, штандарт,
в переборках неба играя с тобой лучом.
 

Рождество II

 
Меж звездой и звездой зачем водовоза всхлип?
В бочке шумит пространство, кривясь иглой.
Человек лежит в выдохе между рыб
и кривящейся на огне, словно гортань, берестой.
 
 
Меж звездой и лучом вынут зачем совок
черного неба на штык, для кого отрыт
света белого ковш и течет, как на пальцы воск,
и, открывши рот, гнет буквы во рту рыба-кит.
 
 
Прорастает звезда горбом, горбоносым лучом,
светом, свалявшимся, как тина или халат.
Из семи лучей сам себя пробивает плечом,
как яйцо, верблюд, и, треснув, горбы стоят.
 
 
Весь клыкаст и лучист, ощерен, как Габриэль,
на семи петушьих висит в ночи плавниках,
и в горбе семиребром утопленник дует в свирель,
и безрукое небо себя позабыло в руках.
 
 
Как репей, раскрыт плотным светом наружу верблюд,
а за ним караван – Бальтазар, Яздегерд, Ахав…
Воздух губчат и свеж, и как губы, ручьи бегут
и землею становятся, зыбкое слово сказав.
 
 
Прежде встречи они ее в ночь, словно тюк, привезли —
только то, что протянет рука, и вернется назад.
И сгрузили пещеру, и ясли с волами внесли,
и продолжил Марию горбатый, как молния, взгляд.
 
 
Мир – лишь зеркало, знали они и сложили дары.
В этот миг раскололось стекло – а за ним пустота.
Маг с верблюдом застыли. Но взгляд их все ж держит миры —
Мать, младенца и пустошь – скрипящим усильем моста.
 
 
И журчит колыбельная с девичьих губ, хороша,
и миры, словно зайцы к капусте, обратно идут,
и луна над Империей виснет, как бивень моржа —
это смотрят на Бога в упор человек и верблюд.
 
1Месяц назван в честь бога Януса.
2Зодиакальное созвездие января. Козерог – мифическое существо с телом козла и хвостом рыбы. По наиболее распространенной древнегреческой легенде козлоногий бог Пан, сын Гермеса, покровитель пастухов, испугался стоглавого великана Тифона и в ужасе бросился в воду. С тех пор он стал водным богом, и у него вырос рыбий хвост. У многих древних народов козу почитали как священное животное, в честь козы совершались богослужения. Люди облачались в священные одежды из козьих шкур и приносили дар богам – жертвенного козла. Именно с такими обычаями и с этим созвездием связано представление о «козле отпущения» – Азазеле. Азазель – (козлоотпущение) – имя одного из козлообразных богов, демонов пустыни. В так называемый день козлоотпущения отбирались два козла: один – для жертвоприношения, другой для отпущения в пустыню. Из двух козлов священники выбирали, которого Богу, а которого Азазелю. Сначала приносилась жертва богу, а затем к первосвященнику подводили другого козла, на которого он возлагал руки и тем самым как бы передавал ему все грехи народа. А после этого козла отпускали в пустыню.
3Орнитоптера тифон встречается только в западной части Новой Гв инеи и на соседних островах: Валгео, Мисул и Салавати. Это довольно крупная бабочка: крылья самок достигают 22 см в размахе, а у самцов – не более 16 см. Бабочка летает на горных склонах, но иногда ее замечали и в низине, на уровне моря.
4От лат. Janus <от janus> – крытый проход; janua – дверь. Самая загадочная фигура римско-италийского пантеона. Один из древнейших богов-индигетов, занимавший, вместе с Вестой, выдающееся место в римском ритуале. В греческом пантеоне соответствия не имеет. Функция стража ворот и двойной лик известны и в других культурах, особенно в африканских. Изображение бога с двумя головами позволяет трактовать этого бога самым различным образом: символ любого противоречия внешнее и внутреннее, душа и тело, миф и разум, правое и левое, консервативное и прогрессивное, материя и антиматерия, «вся диалектика находит в этом боге свое пластическое синтезированное воплощение».
Рейтинг@Mail.ru