Россия на изломе

Анатолий Алексеевич Гусев
Россия на изломе

Рейд к крепости Дейдади

К фельдшерскому пункту 1-го Таманского полка Закаспийской области подъехали на жеребцах алха-текинцах пятеро туркмен. Они одеты в синие полосатые халаты, на головах чёрные курчавые папахи, на поясе клыч (кривая сабля), за кушаком нож-бичак, за плечами кавалерийский карабин, на плечах погоны. Это воины Туркменского первого дивизиона вернулись из разведки. У одного, маленького невзрачного туркмена левая рука чуть ниже плеча перебинтована какими-то тряпками, пятно засохшей крови на них. Он лихо спрыгнул с коня и весело крикнул младшему фельдшеру Ивану Сорокину:

– Эй, фельдшер, найдётся, чем помазать и замотать получше. Зацепило вот малость.

Иван узнал в этом туркмене подполковника Лавра Георгиевича Корнилова.

– Конечно, найдём.

Корнилов что-то сказал по-туркменски своим спутникам и те ускакали.

Сорокин спустился в погреб, взял оттуда всё необходимое для обработки раны и кружку холодной воды.

Полковник с удовольствием выпил холодную воду.

– Хорошо. В июне здесь всегда пекло, – сказал Корнилов.

Сорокин кивнул, соглашаясь, и умело и ловко перебинтовал раненную руку подполковника. Корнилов оделся.

– Температуру померить надо, ваше высокоблагородие.

– Зачем? – удивился Корнилов.

– Так положено.

– Ну, если положено… Мы люди военные, придётся подчиниться. Только какое я «высокоблагородие?» Мы с тобой одного поля ягода, фельдшер. Ты линеец?

– Так точно, казак Линейного Кубанского войска, станицы Петропавловской.

– Вот. А я казак Сибирского линейного войска, станица Каркаларинская. Только я там жил до одиннадцати лет, потом мы в Зайсан перебрались. Каркаларинскую плохо помню: с трёх сторон горы, с четвёртой – степь, жара, пыль, нищета. Ты, говорят, в шахматы весь полк переиграл?

– Ну, не весь, – улыбнулся Иван, – а рядовые больше шашки любят.

– А ты?

– Не знаю. И то, и то, но шахматы больше.

– Так давай сыграем в шахматы, пока ты мне температуру мерить будешь.

– Как прикажете, – согласился Сорокин.

– Тебе сколько лет, казак?

– Восемнадцать. Девятнадцать в декабре будет.

– А мне тридцать три в августе. Не велика разница. Как звать?

– Иван.

– А меня – Лавр. Называй меня на «ты». Мы с тобой ро́вня, одного казацкого сословия. Неси, Ваня, шахматы и градусник.

Сорокин принёс градусник и шахматы. Корнилов засунул градусник подмышку, расставили фигурки на шахматной доске. Иван взял в ладони две пешки – белую и чёрную. Руки спрятал за спину. Подполковник дотронулся до правой руки, ему выпало играть чёрными.

– Ходи, – сказал Корнилов, – а я в девятнадцать лет поступил в Михайловское артиллерийское училище.

Сорокин сделал ход, Корнилов тоже.

– Ты хорошо учился, Ваня?

– Хорошо.

– Я тоже. Я эти погоны своим умом добыл. Нас в школе в Каркаларинской было всего двадцать три человека учеников разновозрастных, а учили нас старые казаки. Чего сами знали, тому и учили. Потом в Зайсан мы переехали, отцу жалование повысили, земельный надел побольше дали. У твоей семьи, Иван, много земли-то?

– Много, хозяйство большое. Мельницу имеем. Лошади, коровы овцы, свиньи, куры, гуси – всё как положено.

– О, да ты из зажиточных. А ты высокоблагородие. А я голь перекатная. Будешь учиться, Ваня, тоже высокоблагородием будешь. Я всю жизнь учусь. Шах? О, ты какой! А я так. Учиться надо, Ваня. В тринадцать лет в Сибирский кадетский корпус поступил. Учился хорошо, потому и в Михайловское артиллерийское училище приняли. Отучился, и меня сюда направили, в Туркестан, в Ташкент, на Туркестанскую артиллерийскую батарею. Репетиторством подрабатывал, семье помогал и самообразованием занимался, языки учил. У меня мать киргиз-кайсачка, а зная один тюркский язык, другие выучить не так сложно, но фарси, персидский, то есть, дался тяжело, но – осилил.

Корнилов продекламировал что-то ритмичное на незнакомом языке.

– Красиво? – спросил.

Сорокин неопределённо пожал плечами:

– И что это?

– Стихи. Персидский поэт Фердоуси:

Все в мире покроется пылью забвенья,

Лишь  двое  не знают ни смерти, ни тленья:

Лишь дело героя  да речь мудреца -

Проходят столетья, не зная конца.

О том поразмыслив, что ждет впереди,

Цель, выбрав благую, к ней прямо иди.

– Потом Академия Генерального штаба, – продолжил Корнилов, – и через три года, в ноябре 98 капитан Корнилов прибыл в кишлак Патта-Гиссар, что рядом с Термесом, там находиться Амударьинская пограничная бригада. Шах. На твой градусник, надоел он мне, нормальная у меня температура.

– Да, действительно. Я вот так пойду.

– Иди.

– И через пять лет подполковником стали? Стал, – поправил себя Иван. – Без войны, безо всего?

– Да. Ходи. А что война? Всегда между государствами имеется какое-то напряжение. Англичане из Индии на север лезут, мы из Туркестана на юг. Мы, думаешь, зачем здесь под Ашхабадом стоим? Потому, что англичане там, в Персии и Афганистане, инородцев на нас науськивают. Плохие, мол, русские, кровь вам несут. А знаешь, почему мой отец в Зайсан переселился? Нет? Я расскажу. Договор мы заключили с Китаем и часть Илийской долины им отошла. А мусульмане не захотели жить под китайцами, побежали под защиту русских штыков, спрятались за спины плохих русских. Резали их китайцы. Вот и пришлось там укрепления возводить и сибирских казаков на юг переселять. Китайцы России за те земли девять миллионов рублей дали, так сказать за наведение порядка в крае. Но не в этом дело. Англичане копошились там, в Афганистане и здесь в Персии. Там для афганцев они крепость построили по последнему слову европейской инженерной мысли. А мы не знали ни как к ней подобраться, ни что она из себя представляет. Мне дали негласное поручение в генеральном штабе узнать у местных что, где, чего. Да у них разве узнаешь? Туркмены только смеются, говорят: «Таксыр, съезди, узнай».

– Таксыр – это что?

– Господин. Пришлось ехать. За это мне дали выговор, а моему командиру, генералу Ионову – строгий выговор.

– За что, Лавр Георгиевич?

– Как за что, Ваня? Если бы меня поймали, то меня бы афганцы лишили головы, в лучшем случаи, а между Россией и Англией разразился бы дипломатический скандал, хотя Афганистан и не был колонией Англии, но был от неё очень сильно зависим. А где ты так в шахматы научился играть?

– Да был у нас в станице один грамотный хохол, Василий Степанович Пустовойт, учёный, всё пшеницей нашей интересовался. Вот он и научил.

– Ты хороший ученик, Иван, даже я вспотел, с тобой играя. Мат.

Сорокин сделал удивлённое лицо:

– Как?

– Вот так.

– Ловко.

– А ты думал.

– А отыграться?

– Ягши. Расставляй.

На этот раз Корнилов играл белыми.

– А как же ты, Лавр, за подвиг, как я понял, умудрился выговор получить?

– Ха, Иван! Так это же Россия, тут всё возможно. Наказать-то наказали, да потом поручения стали давать. Я же до самого Индийского океана добрался. Отсюда и подполковник.

– Как та крепость называлась?

– Дейдади. Она и сейчас так называется. Ты что окончил, Иван.

– Екатеринодарскую военно-фельдшерскую школу. С отличием.

– Здесь отслужишь, иди дальше учись.

– Подумаю.

– И думать нечего. Ваше высокоблагородием станешь.

– Подумаю. Так рассказывай про крепость, ваше высокоблагородие.

– Там ничего интересного. Без приключений. Англичане, думаю, до сих пор не знают, что я там был

Корнилов засмеялся.

– Ладно, Лавр, рассказывай. Шах. Опыта я должен набираться у старших по званию?

– Ну, хорошо, ягши. Слушай. Прибыл я в Патта-Гиссар в ноябре 98 года. А в разведку пошёл в середине января уже следующего года. Генерал Ионов постоянно жаловался, что крепость Дейдади в пятидесяти верстах от нашего берега, а добраться до неё нет никакой возможности, и поэтому никаких сведений об укреплении на границе мы не имеем. Дейдади не одна крепость, просто она построена англичанами, но были и другие крепости, построенные афганцами. А про Дейдади слухи ходили разные. Кто говорил, что это обычная азиатская кала́ с глинобитными стенами, а кто говорил, что она построена по последнему слову фортификационного искусства. Короче надо было проверить. Я подумал, что самый простой способ раздобыть сведения об афганских укреплениях, это пойти и съездить туда, всё зарисовать, а ещё лучше – сфотографировать.

– А до вас, подполковник, никто не догадался съездить и посмотреть?

– А как? Посмотри вокруг: ни одного кустика до самого горизонта. Там такая же местность, такие же горы, только напротив Афганистан, а не Персия. Тайно никак не проскочишь, надо притвориться местным инородцем, а это кроме меня никто не может сделать. Я тебе говорил, что, зная один тюркский язык, легко выучить другой. Через месяц я говорил по-туркменски, так же, как и сами туркмены. Изучил их повадки, жесты. И сдружился с местными. Туркмены мне нравятся: гордые, смелые. Особенно я сошёлся с двумя братьями: Бекдурды – старший брат и Амандурды – младший, он был с той, другой стороны. Вот с ними я и договорился, что они будут у меня проводниками, но с условием, что в плен я не сдамся. Я им пообещал, что если что – я застрелюсь.

– И вы бы сдержали слово, Лавр?

– Конечно. А как иначе? Туркмены народ дикий, не цивилизованный, если они дали слово, то обязательно его выполнят. Что ж, по-твоему, я буду срамиться перед инородцами? К тому же, попав в плен, если мне повезёт, то мне просто отрубят голову, а если не повезёт, то снимут кожу с живого или на кол посадят. Лучше пуля в лоб. Да и подвёл бы я своих провожатых. И будут обо мне туркмены-эрсары сказки рассказывать, что, мол, был тут один русский трус, даже застрелиться испугался. Зачем мне такой позор?

 

– Это верно и здесь не так инородцев, как своих подведёшь.

– Правильно. Честь офицерская не должна быть пустым звуком. В общем, собрались мы. У Ионова я взял отпуск на три дня, он отпустил, даже не спросил: где я тут отдыхать буду? Я наголо побрился, усы подстриг, как подобает истинному мусульманину, надел халат, такой же, как этот, папаху. Поздно вечером подхожу к месту встречи, туркмены стоят, трёх жеребцов под уздцы держат. Ты же знаешь, Иван, что джигитам сесть на кобылу или мерина позор из позоров?

– Знаю.

– Я подхожу, поздоровался, а Амандурды отвечает: «Иди, путник, не останавливайся». Я говорю: «Кого ждёте?» А Бекдурды нагло так отвечает: «Кого надо, того и ждём, иди путник». Я говорю: «Куда идти? Я с вами собрался. Какой мой жеребец?» Они чуть не на колени падают: «Таксыр! Ты?» «Ну, – говорю, – похож я на туркмена?» «Истинный эрсары, – отвечают». Ну, поехали. Аму-Дарья река быстрая, так просто не переправишься, верстах в сорока есть место, где можно переправиться на другой берег и то не вброд. Одежду на бурдюки, надутые воздухом и вплавь. Вода холодная. Это как раз напротив городка Чушка-Гузарь. Там передохнули, поменяли коней и вперёд. Январь-месяц, погода не жаркая, можно и днём ехать. Ехали по пустыне, которая была мертвее мёртвой.

– Это как понимать? – удивился Сорокин.

– А так. Повсюду были видны развалины кишлаков, недавно брошенных, стены, минареты. Амандурды с горечью мне сказал: «Видишь, таксыр, это земля моего народа. Ещё недавно здесь была жизнь – цвели сады, в арыках журчала вода. Но вот пришли пуштуны и посмотри, что стало». Пуштуны – это афганцы. Рядом с Чушка-Гузарь расположены укрепления, обычная тюркская кала, но не брошенная, за ней ухаживали, займи её гарнизон в случаи войны и она будет твердыней. На ней решил попрактиковаться в фотографировании. Мне Генеральный штаб выделил фотографический аппарат, новая американская разработка. Это не такой ящик на ножках, перед которым стоишь полчаса, а такая деревянная коробка с объективом, внутри плёнка на сто кадров. Они бы, какой прицел, что ли придумали бы, эти американцы, а то непонятно, что фотографируешь. Ладно бы результат сразу бы виден был, а то плёнку надо проявить, фотографии напечатать. Фотографировали, не слезая с седла, под шеей лошади. Нижняя челюсть и губа жеребца получились великолепно, а вот всё остальное…

Младшей фельдшер засмеялся и, улыбаясь, произнёс:

– Мат.

– Эк, я заболтался. Ладно, давай ещё.

И Корнилов принялся расставлять фигуры.

– Дальше-то, что было, Лавр Георгиевич?

– Дальше? Ехали полдня и всю ночь. Я не просто так ехал, съёмку местности делал в масштабе шесть вёрст в дюйме. Ещё одна крепость – Шор-Тепе, город Балх в развалинах. Такой край сгубили! А рано утром к Дейдади подъехали. Туман с гор спустился. И так не понятно, что снимаем. Здорово было бы: раз нажал на кнопку и из ящика фотография выползла. И сразу понятно, что снимал.

– Может быть, когда и придумают, – сказал Сорокин. – Хотя не понятно: как это можно сделать.

– Но этот фотоаппарат – настоящее чудо техники – как-то сделали. Ладно, идём дальше… Я вот так пошёл. Топчемся мы на лошадях возле крепости, внимания привлекаем, фотографировать нельзя. «Что в таком случае делают туземцы? – спросил я своих проводников». «Идут в чайхану, – последовал ответ». «Ягши, – сказал я, – идём». ««Ты не совсем туркмен, таксыр», – сказал Бекдурды». «Я не совсем и русский, – ответил я, – пошли». Зашли в чайхану, попросили лепёшки, чай. Мы спокойно разговаривали, сидя по-восточному на ковре, наслаждаясь едой и чаем после дороги. Вокруг пуштуны, видимо, солдаты гарнизона крепости. Никто ничего не заподозрил, не узнал во мне не туркмена. Вскоре туман рассеялся, и мы поехали фотографировать крепость.

– Шах, господин полковник.

– Здорово ты меня поймал. Тогда я сюда.

– И проститесь со своей королевой.

– Ферзём.

– Какая разница, всё равно проститесь.

– Можно и возродить.

– Вы хотите пешку провести в ферзи?

– Почему бы и нет?

– Вряд ли получиться.

– А я попробую.

– Пробуйте. Так что было дальше?

– Туман рассеялся, и мы поехали фотографировать и снимать размеры крепости. Европейская работа, англичанка постаралась.

– Так вот просто взяли и поехали?

– А как ещё, Иван? Взяли и поехали.

– И вас не заподозрили?

– Почему? Заподозрили. Из крепости выехал офицер-афганец с солдатами и спросил, что тут делают три туркмена. Я поклонился и ответил ему на фарси: «Эмир Афганистана, Великий Абдурахман, собирает воинов. Мы едем к нему на службу». «Да будет благословенно имя эмира Абдурахмана, – воскликнул офицер». А мы дружно ответили: «Да благословит его Аллах!»

– А вы, полковник, нательный крестик снимали, когда туда поехали?

– Нет, а зачем? Это большой грех, а я верующий. Я когда часть своего офицерского жалования отправляю туда, к своим в Зайсан, я всегда прошу сестру, что бы она отнесла немного денег в наш храм, может быть, поэтому мне и везёт.

– А нашли бы?

– Нашли бы на мёртвом теле. А тому офицеру я, видно, понравился. Он сказал: «Ты не богатырского сложения, джигит, но чувствую, что ты будешь великим воином. Дарю тебе Великую Книгу, написанную нашим эмиром Абдурахманом, да благословит Аллах его имя, называется она «Джихад». Читай её и перечитывай, и ты станешь великим воином». С этими словами он достал из чересседельной сумы книгу и протянул её мне. Я с почтением её взял и подумал: «Знал бы этот офицер, кому он передаёт книгу». И сразу же у меня в голове всплыли строчки бессмертного «Шах-наме»:

Скажи, ты правдивым был в жизни всегда?

Тебя обману я, ответивши – да».

– Вас мучает совесть, подполковник? – удивился Иван.

– Да. Не люблю людей обманывать, хотя и приходиться. Честь офицера ложь не предполагает.

– Так они же враги.

– Враги, – согласился Корнилов. – Книга эта «Джихад» очень ценная: надо знать мысли своих врагов, её, наверное, в Петербурге до сих пор изучают. Джихад – это война с неверными.

– Так англичане тоже не мусульмане?

– Но мы более неверные, чем они. В общем, набросал я план Дейдади, сфотографировал саму крепость, дорогу к ней и дорогу от неё. После чего двинулись назад. Прошли мимо города Мазари-Шариф, осмотрели крепость Тахтапуль. За Сиягыртом начались пески. Мы ехали по ним долго, петляя между барханами. И Бекдурды вдруг сказал: «Брат Амандурды, ты хорошо знаешь дорогу?» «Я знаю дорогу, – ответил Амандурды». «Тогда смотри, брат: вон та башня, когда мы вошли в пески, была у нас слева, а теперь она справа». ««Да, мы петляем среди барханов», – сказал Амандурды. «Что-то мы далеко не ушли, нам надо на север, небо заволокло тучами, куда идём не понятно. Таксыр, у тебя есть компас?» «Компас? – я удивился. – Я подумал, что туркмен с компасом вызовет подозрение». Бекдурды засмеялся и сказал: «А туркмен с этой коробкой подозрений не вызовет? Да ещё что-то карябаешь на бумаге». Я вёл записи в блокноте, писал я на фарси и подумал: «Действительно глупо: записи, фотоаппарат. Всё это выдаёт в нас шпионов». «Можно налить в плошку немного воды, опустить туда бумажку, на бумажку положить иголку, предварительно натерев её о шерсть, и она покажет юг». Бекдурды посмотрел на меня как на сумасшедшего: «Юг, таксыр, там, – он указал на башню, – а нам надо на север к реке, но в этих барханах, мы немного заблудились. А воду на всякую ерунду не расходуют, это большой грех». «Ничего мы не заблудились, – возразил ему Амандурды, – здесь где-то есть тропа контрабандистов, просто её надо найти». Поплутав ещё немного, мы нашли эту тропу. Туземцы с нашей стороны, снабжают оружием своих соплеменников на другой стороне. Пограничная стража смотрит на это сквозь пальцы, так как это оружие в основном используется против наших потенциальных врагов – пуштунов. К вечеру мы вышли к Аму-Дарье, прямо к острову Арал-Пайгамбару, где в это время охотились казаки тринадцатого батальона. Они перевезли нас на лодках на нашу сторону. А на следующий день я докладывал генералу Ионову о своём отпуске. То, что он был удивлён, это мягко сказано. Он-то думал, что я с молодой женой три дня отдыхаю. Да, я сильно рисковал, но оно того стоило. И вот моя пешка становиться ферзём.

– Ловко. Тогда я пойду…

– Никуда ты не пойдёшь, Иван. Одновременно это ещё и шах мат: король умер по-персидски. Ладно, засиделся я с тобой, пойду докладывать начальству о результатах разведки. До свидания, Ваня, ещё увидимся.

Корнилов ловко вскочил на коня и умчался. Больше они не виделись. Вернее, Сорокин видел Корнилова мельком, издалека, а в августе он и вовсе исчез, говорили, что подполковника перевели в другое место, на Дальний Восток.

Сорокин окончит Тифлисскую школу прапорщиков, дослужиться до звания подъесаула в Первую Мировую войну.

Через пятнадцать лет в марте 1918 года Добровольческая армия Корнилова будет прорываться в Екатеринодар, а на пути её встанет Юго-Восточная Революционная армия командарма Автономова, но командовать ею будет фактически Иван Лукич Сорокин. Корнилов проведёт свою армию до Екатеринодара и оборонять город от шести тысячной Добровольческой армии будет тридцати тысячная армия того же Сорокина. Корнилов погибнет 31 марта, и люди Сорокина выкопают его тело возле немецкой колонии Гнабау, чтобы убедиться, что это именно он, прославленный генерал Корнилов. Тело генерала сожгут, а пепел развеют на окраине Екатеринодара, в Садах.

Командарм 11-й красной армии Иван Лукич Сорокин 1 ноября 1918 года получит пулю в лоб во дворе ставропольской тюрьмы от своих же.

При других обстоятельствах эти два талантливых полководца могли бы служить своей родине России, а не воевать друг против друга. Но судьба распорядилась иначе.

04.09.2020 г.

Разведчик

Апрель 1905 года, Маньчжурия.

В войне между Россией и Японией, после Мукденского сражения наступило затишье: у Японии уже нет сил, у России ещё нет сил. На театре военных действий так, отдельные схватки да перестрелки. Русские войска надеялись, что ещё немного поднакопим силы и пойдём в наступление, японцы искали пути заключения мира, по возможности в качестве победителей, Мукденское сражение всё-таки выиграно ими, но второй такой победы японской армии не пережить.

По дороге между сопок бодро шагал молодой китаец. Одет он был как все китайцы во всё синее, на ногах остроносые улы, за спиной котомка и чёрная длинная коса, в руках палка. Дорога вела его на север в город Сыпи́н.

Из-за поворота появился японский конный разъезд, двенадцать человек. На рукаве офицера и петлицах одна звезда – рикугун-шой, самый младший офицерский чин.

Китаец отошёл на край дороги и сделал поклон. Разъезд почти проехал, но офицеру что-то не понравилось в облике китайца.

– Ты кто такой? Как твоё имя? – на плохом китайском языке спросил офицер.

– Моё имя Ли Вейдун, господин. Я мелкий торговец, возвращаюсь домой.

– Торговец? Почему пешком? Где товар?

– Возы ушли вперёд.

– Мы не встречали никаких телег.

– Они давно ушли, а я по делам задержался, вот теперь нагоняю.

– Да? – недоверчиво сказал офицер. – Ты странный китаец: у тебя дерзкий взгляд и спина не гнётся должным образом. Обыщите его.

Японский солдат подъехал к Ли Вейдуну и стеком сбил с него шляпу, вместе со шляпой на землю свалился и парик с длинной чёрной косой, обнажив коротко стриженную голову китайца. Ли Вейдун нехорошо улыбнулся, выхватил из-за пазухи револьвер и выстрелил в солдата. Японец схватился за грудь и свалился с седла. Китаец одним прыжком занял его место. Он ударил пятками коня и два раза выстрелил в разъезд. Упал ещё один японский солдат, началась погоня.

Лошадь не хотела уходить от своих, упрямилась. Китаец бил её пятками, сжимал колени, причиняя боль, ударил кулаком меж ушей, лошадь подчинилась, пошла галопом. Китаец распластался над шеей лошади, не мчался, а летел над дорогой, четыре раза стрелял, но только одна пуля не пропала даром, за поворотом он свернул налево, соскочил с лошади и бегом погнал её на сопку, японский разъезд пролетел мимо.

«Плохие из японцев дозорные», – подумал китаец и повёл лошадь наверх, намереваясь перевалить через сопку.

Через час к русским позициям подъехал странный китаец, в китайской одежде, но без шляпы и традиционной косы. Его узнали.

– Лихой ты казак, Васька. Ушёл с палкой, вернулся с конём.

Подъехал сотник:

– Что-то случилось, хорунжий?

– Как возвращался на японский дозор нарвался. Ушёл. Шляпу и парик потерял.

– Главное, что голову не потерял, хорунжий. Полковник тебя ждёт. Умойся, переоденься, я доложу полковнику.

 

– Слушаюсь.

Мнимым китайцем был забайкальский казак Василий Аввакумович Волков, хорунжий Первого Верхнеудинского казачьего полка. С самого начала японской кампании он ходил на разведку в таком виде. Китайский язык Волков знал хорошо, а так как в его предках имелись буряты то и внешне он был похож на китайца, особенно в их тёмно-синей одежде, в шляпе и парике с косой.

– Здравия желаю, ваше высокоблагородие, – Волков вытянулся в струнку.

– Здравствуй, здравствуй, хорунжий, – улыбнулся полковник. – Небольшая неприятность в конце предприятия?

– Да. Наверное, неубедительно звучит, что я торговец без товара и без денег.

– Надо придумать что-то более убедительное. И так, докладывайте, хорунжий, что разведали.

Хорунжий стал рассказывать, а полковник отмечать на карте полученные сведения.

– Вот здесь склад с боеприпасами, – указал точку на карте Волков.

– Можно взорвать?

– Если убрать часовых, то можно.

– Взрывчатки нет, – грустно сказал полковник и добавил, – бикфордова шнура тоже. С зимы обещают прислать.

– Гранату можно кинуть.

– Опасно. Гранаты наши взрываются через раз.

– Две-три кинуть подряд, какая-то да взорвётся. Или ещё что-то придумать, как их взорвать. Там снаряды с этой шимозой, взорвутся.

– А сам?

– Есть где укрыться.

– Шимоза – сколько мы от неё натерпелись. Почему у них есть, а у нас нет?

– Не могу знать, – ответил Волков.

– Вот и я не могу знать. А ведь это не секретное оружие. Это мелинит, который в той же гранате есть, только японцы догадались из него снаряды делать, а мы нет. Недооценили мы японцев. В общем, склад надо взорвать.

– Наступление ожидается, ваше высокоблагородие?

– Армия ждёт и надеется, но слухи утверждают обратное. Мир хотим заключить с Японией, на самых позорных условиях.

– Как же так, господин полковник, мы же ещё воевать не начинали.

– Вот и я говорю, что проигранное сражение, это ещё не проигранная война. Прекращаем диспут, рассказывай, хорунжий как склад будешь ликвидировать.

– Склад, это, на самом деле, длинная фанза. Хунхузы, наверное, строили. С этой стороны обрыв, не подобраться, а с этой у двери стоит часовой и ещё два ходят навстречу друг другу, незаметно не проскочить. Поэтому надо ликвидировать всех троих.

– Из винтовки? – предположил полковник.

– Нет, вот здесь лагерь япошек, услышат выстрелы – прибегут.

– Тогда – как?

– Лук надо сделать. Из лука их застрелит.

– Ты умеешь стрелять из лука? – удивился полковник.

– Конечно, я всё-таки, гуран.

– Гуран?

– Ну да, ваше высокоблагородие, – сказал ординарец полковника, – вы не местный. У нас в Забайкалье, гуранами называют казаков у кого в жилах течёт не только русская кровь, но и кровь местных туземцев: бурят и тунгусов.

– Наши деды-прадеды, – сказал Волков, – умели из лука стрелять, и мы умеем, только на службу его не берём. Раньше-то брали и ружьё, и лук.

– Хорошо, – произнёс удивлённый полковник, – двадцатый век на дворе… И сделать сумеешь?

– Да, – ответил хорунжий, – в тайге это умение может жизнь спасти. Умею лук делать, стрелы и знаю, как тетиву от сырости уберечь.

– А наконечники для стрел из чего будешь делать?

– Да просто заострю их да на огне обожгу.

– И ими можно убить человека?

– Это смотря куда попасть. Мне трёх стрел хватит, но сделаю, пожалуй, шесть, на всякий случай.

– Лучше – семь, – сказал полковник, – на удачу.

Через неделю хорунжий Василий Волков шагал в сторону японского склада. Он решил не рисковать на дорогах и поэтому шёл по сопкам, лесом, хотя одет был под китайца в новой шляпе и новом парике с косой, с толстой палкой в руке и с винтовкой за плечами. Дорога более трудная, более тяжёлая, зато и более безопасная. Расчёт оказался верным, и Василий подошёл к японскому складу без каких-либо приключений.

В лесу, недалеко от склада, Волков остановился и аккуратно ножом срезал воск на торце палки. Оттуда он достал лук без тетивы и семь стрел. Из котомки достал тетиву, натянул её на плечи лука.

Василий долго лежал в кустах, наблюдая за часовыми, ждал, когда их сменят.

Часовой у ворот на склад получил стрелу точно в глаз и упал без звука. Волков тихонько свистнул. Двое других часовых разом оглянулись и получили по стреле – один в левый глаз, другой в правый.

Василий спокойно вошёл на склад. Как во всех китайских домах в фанзе потолка не было, но были поперечные балки. Волков перекинул верёвку с тремя концами через балку и прикрепил к ней веером три гранаты за деревянные ручки, на гранаты надел колпачки с жалом. Устройство гранат простое: при встрече с твёрдой преградой жало прокалывало капсюль-детонатор с капсюлем воспламенителем, взрывчатое вещество взрывалось. Не всегда гранаты падали удачно и не всегда взрывались. Поэтому и три гранаты, в расчёте, что хоть одна, но взорвётся.

Гранаты повисли как раз над ящиками со снарядами, начинённых шимозой. Василий осторожно разматывал верёвку, натягивая её так, чтобы гранаты не упали раньше времени. Опасно, но что делать, если взрывчатка с детонирующем шнуром застряла где-то под Читой?

Волков дошёл до ложбинки, лёг в неё и отпустил верёвку. Раздался взрыв, земля дрогнула, Васька вскочил и тут казака накрыл ядовитый дым. Василий потерял сознание.

Очнулся он среди японцев. За столом, на против Волкова сидел офицер с тремя звёздами, рикугун-тайи. К нему подошёл офицер с одной звездой в петлицах и на рукаве.

– Старый знакомый. Я рикугун-шой, моё имя Кояма Такаши. Могу я узнать ваше? Настоящее. Вы больше похожи на монгола, чем на китайца.

Волков неопределённо пожал плечами:

– Можете. Хорунжий Василий Аввакумович Волков.

– Вот это настоящее трудное русское имя. Неужели вы не знали, что дым от шимозы ядовит? – продолжил офицер.

– Знали, но как-то не учли, – ответил Василий, – мы же казаки, на месте не стоим, скачем. Ну, вы видели.

– Видел. В набеге на Инкоу участвовали?

– Ну, а как же, с полком, – гордо заявил Волков.

– Вы знали, что за взрыв склада, в случае поимки вас ждёт расстрел?

– Так это в случаи поимки. А где вы так по-русски научились говорит?

– Во Владивостоке. Я там три года работал прачкой.

– Шпионили?

– Нет, получал разведданные. Мы отвлеклись. Так вот – вас расстреляют.

– Судьба такая, – вздохнул Василий.

– Вы не боитесь смерти?

– Да как же не боятся её безносую? Боюсь.

– По вам не скажешь.

– Доля казачья, – опять пожал плечами Волков.

– Согласно кодексу чести самураев, из двух дорог надо выбрать ту, что ведёт к смерти.

– Глупость, – сказал Васька, – зачем тогда жить? Можно было и не рождаться. А уж если родился, то живи, скот разводи, хлеб сей, детей рожай. Глупые вы, японцы.

– Вы же жизнью рискуете, а не хлеб сеете.

– Так война. Вы же на нас напали. А казаки на то и нужны, чтобы свою землю защищать.

Офицер с тремя звёздами, рикугун-тайи, что-то сказал офицеру с одной звездой. Ригугун-шой поклонился в сторону рикугун-тайи, затем повернулся к Волкову и сказал:

– Мой командир, достопочтимый Ямагути Исаму, считает ваши слова оскорблением, по поводу самураев. Ямагути Исаму сам самурай.

– А этот Яма… как там его, русский знает?

– Знает, но говорит плохо, букву «л» выговорить совсем не может.

– Тоже был прачкой во Владивостоке?

– Нет, у него было другое занятие.

– Ну, оскорбился и чего дальше?

– Он хочет вызвать вас на поединок.

– Лично меня расстреляет?

– Не надо зубоскалить.

Между тем, Ямагути Исаму достал длинный свёрток, медленно с почтением размотал его и достал из ножен длинный клинок с длинной рукоятью.

– Это катана – меч самураев, – пояснил рикугун-шой.

– Хорошо, – сказал казак, – и что?

– Он с ним выйдет на поединок с вами.

– А я с чем?

– А с чем бы вы хотели?

– С шашкой. Но в пешем строю я ей махать не очень умею, да она и не приспособлена. Нас учили, но… У вашего Ямы будет преимущество. Мы, казаки, на коне всё больше. Но на коне… Собака, сидя на заборе, чувствует себя уверенней, чем японец в седле. Тут у меня будет преимущество.

Ямагути Исаму опять что сказал.

– Сердиться?

– Нет. Достопочтимый Исаму-сан говорит, что ценит ваше благородство, но вы его опять оскорбили. Он самурай и сидит на коне не хуже вас.

– Я приношу свои извинения, но у меня всё равно нет ни моего коня, ни мой шашки.

– Пиши записку в свой полк, просите, что надо. Мы передадим.

Перед позициями Первого Верхнеудинского казачьего полка появился конный японец с белым флагом. Он кинул в сторону русских заострённую палку, она воткнулась в землю, к ней привязана белая бумага. Японец развернул коня и ускакал к своим.

Белая бумага, оказалась письмом.

«Здравия желаю. Пишет хорунжий Василий Аввакумович Волков. Приказ исполнил, попал в плен, расстрел заменили поединком с японским офицером. Христом-Богом прошу прислать мне моего коня, мою шашку и форменную одежду.

1  2  3  4  5  6  7  8  9 
Рейтинг@Mail.ru