Litres Baner
Гнев пустынной кобры

Алексей Витаков
Гнев пустынной кобры

– Где?! – вдруг встрепенулась Василики.

– Мы как только сюдыть переехали, так я своему Ионе и велела печь ставить. Как ужо привыкла. Ваши-то очаги тесноваты. А я люблю где с ухватом, где так, рукою. Зимою кости хорошо прогревает печь-то. В нее тоже можно. Я так своего Иону от простуды выходила. Иной раз ведь глубоко холод в кости забирается. Выгонять его ой как не просто. Без печи никак. Выходила на свою голову: теперь мой беззубый вояка в горы подался к Василь-аге. Да ты здесь ешо, окаянный!

Панделис понял последние слова старухи без перевода. Опрометью стрельнул на воздух. Под ночными звездами легкие раздышались, сердце выровняло биение. Опустился на лавку рядом с черноволосым сыном Акулини.

– Никогда не курил. А сегодня вот захотелось. Не угостишь?

– А чего ж. – Черноволосый протянул трубку Панделису. – Для себя набивал. Да ты кури. Я потом. Тебе, видать, лихо сейчас.

– Не то слово. Руки ходуном ходят.

– Так столько на себе двоих тащить. А вон и тетка Анита. Ну, все сладится.

– Непривычно ты говоришь! – Панделис хмыкнул, качнув головой.

– Поживи с такой мамкой. Не так запоешь. Она то по-русски, то по-гречески, то вперемешку, еще и турецкие слова вставляет. Незнакомый человек, будь хоть грек, хоть русский, хоть турок, черта лысого не поймет из ее речи, когда она все смешивает. А я уже привык.

– Тебя как зовут?

– Иваном кличут.

Раздался резкий, душераздирающий крик Василики. Панделис вскочил, глотнул едкого дыма, закашлялся, выворачивая наизнанку горло.

– Да сиди спокойно. – Иван взял за локоть Панделиса и усадил на место. – Я такое много раз слышал. Когда рожают, все время орут, как ненормальные. Ничего, родит. А куда ей деваться! Мать кого хочешь уговорит. Сейчас тетка Анита ей поможет. Дай посмотрю. – Иван встал ногами на лавку и заглянул в окно. – Ни хрена не видать. Обе наклонились. Мамка твоей на живот поддавливает.

Василики снова закричала. Но на этот раз будто потише и посговорчивее. Словно в ответ на ее крик, из-за дальней околицы заголосил петух. С развесистого дуба сорвалась стая ворон. Поднялась в небо и закружилась в истовом танце.

– Чу, нечистая. Брысь отсюда. – Иван замахал на ворон руками. – Петух кричит – это хороший знак.

– А ты в знаках понимаешь? – спросил Панделис, снова вставая с лавки.

– Я их вот здесь чую. – Сын Акулини ткнул себя большим пальцем в грудь. – Может, от матери такое перешло.

Ребенок на руках Акулини выдул слабеньким ртом пузырь. Старуха резко опустила его вниз головой и хлопнула несколько раз по попке. Анита ловкими движениями перерезала пуповину и завязала узел.

– А, ну давай, подай голосок! – Акулини еще раз перевернула ребенка.

Послышался слабый хрипловатый крик, скорее похожий на писк.

– Вот так. А сейчас мы тебя тестом обмажем да в печь. Тама-то и доносим. – Старуха положила новорожденного на стол и стала обкладывать приготовленным тестом. Затем плачущий сверток положила на лопату и сунула в темное око печи. Поставила заслон. И тихонько запела древнюю обрядовую песню.

– Чего это она? – Изумленный Панделис посмотрел на Ивана. – Может, в дом пойдем?

– В дом пока нельзя. Это она поет.

– Зачем поет?

– Так время считает, чтобы в печи не передержать. Как песня закончится, так и вытащит. Когда баба недоносила, то за нее печь донашивает. А после уж и нас позовут. Я, знаешь, сколько раз в сене ночевал из-за этих родов-природов! Зато потом родственники угощения несут недели по две, можно о еде забыть.

– У меня только поясной кошель остался. Остальное забрали.

– Кто забрал?

– Турецкие жандармы. Остановили недалеко от Пафры.

– Сами-то откуда?

– Из-под Амиса.

– Вон как далеко вас занесло. Пятьдесят верст, а то и больше.

– Мы хотели избежать мобилизации. Пошли в Трапезунд. Не доходя до Пафры нас ограбили жандармы. Потом всех убили. Спаслись только мы с Василики.

– Жандармы! – Иван скрипнул зубами, сжав кулаки. – Зря я с отцом не пошел в горы. Мать пожалел. Отец уже там. Грабят сейчас повсюду. Вот уже и убивать начали. К этому все и шло. Но вы должны Бога благодарить – живые! А то, что денег и добра не осталось, так дело-то наживное. – Сын Акулини ободряюще толкнул собеседника в плечо.

– Спасибо вам, добрые люди. Куда нам теперь, ума не приложу.

– Оставайтесь здесь. В доме места хватит. А за роды работой отплатишь. У меня сейчас дел невпроворот. Чуть малыш подокрепнет, тогда и пойдете к себе. Ну как?

– От такого предложения грех отказываться. – Глаза Панделиса прояснели.

– Ну вот и ладно. Скоро уже они там?

– Пусть не торопятся. Лишь бы, как вы говорите, все сладилось!

– Так и говорим. Да я на русском только с матерью порой. Хотя отец любит русские песни. Говорит, очень похожи на греческие.

Панделису никогда не забыть эту первую ночь от рождения его сына. В доме стоял мягкий и в то же время настойчивый запах материнского молока. Он даже не сразу сообразил: что это так пахнет? И только воцарившийся волшебный покой подсказал, вернул к глубинам собственной памяти: это молоко! Он лежал на лавке у окна и смотрел, как угасала ночь и пробивались полоски утренней зари. Тихо сопел и покряхтывал во сне ребенок, ровно дышала Василики. Несмотря на все пережитое, Панделис ощущал волну подкатившего счастья так остро, что напрочь забыл про сон. Бледная луна уходила за оконный окоем, уступая дорогу солнечному свету. Резко прокричал петух. Все тот же. Дуб корявыми узловатыми руками выгреб из прояснившегося неба стаю ворон. Сверкнуло медное лезвие. И Панделис непроизвольно поежился. Словно кривой турецкий клинок. К горлу подкатила тошнота от неожиданно появившейся боли в сердце. Как стремительно меняется состояние человека! Только что он ощущал себя счастливым отцом, а стоило солнечному лучу сверкнуть, преломиться в смертельную сталь врага, как снова темень в душе и тяжесть за грудиной.

Панделис не заметил, как провалился в короткий сон, в котором он все летел куда-то неумолимо вниз. Перед глазами возникали странные, искаженные образы героев из когда-то прочитанных книг. Они кричали о чем-то немыми ртами. Но не летели вместе с ним, а лишь провожали черными, ни о чем не говорящими глазами. Он напряг все силы, чтобы вырваться из этого жуткого сна. И вырвался, вскочив на лавке. За плечо его трясла Акулини:

– Вставай-ка, сынок. Худо девке-то нашей!

– Что? Что с ней?

– Лихоманка у ей. Кровь заразилась. Надо бы за доктуром.

– Я, я, куда бежать?! – Панделис тер кулаками слипшиеся веки.

– Сиди тут-ка со мной. Мало ли чего снадобится. Иван быстрее обернется.

Старуха покликала сына. Тот без лишних слов кивнул и выметнулся из избы. Глухо застучали на дворе копыта коня. Иван даже не стал седлать. До соседнего села пять верст, где живет сельский доктор. Он привезет его, как обычно, на крупе.

Но у доктора Панайотиса в тот день образовалась большая очередь. Ивану пришлось ждать до вечера. Когда на закате короткого осеннего дня доктор Панайотис спрыгнул с крупа коня и вошел в дом, Василики была уже без сознания.

Панделис сидел у ее изголовья, рвал скрюченными пальцами волосы у себя на голове, бормоча что-то бессвязное.

– Я сделаю кровопускание и дам лекарства. – Доктор посмотрел на Акулини. – И уповайте на волю Божью. А как ребенок?

– Дитя донашиваем в печи. – Акулини теребила конец плата.

– Мне этого не понять… – Панайотис махнул рукой. – Завтра навещу. Держитесь, молодой человек! – обратился к Панделису. – Ей сейчас нужна ваша поддержка и сила.

Доктор осторожно вышел из избы. Что-то долго объяснял на повышенных тонах последовавшей за ним Акулини. Снова застучали копыта, кисельным, вязким эхом отдаваясь в ночи.

– Василики, – Панделис взял жену за руку, – ты ведь не покинешь меня и нашего малыша?! Не покинешь, я знаю! Ты еще не придумала, как мы его назовем? А, помню-помню, ты много раз говорила, что он будет нам дан Богом. Значит, Таддеус. Конечно, Таддеус. Ты же не против? Таддеус Анфополус. Красиво звучит. Представляешь, я сегодня во сне делал ему лук и стрелы. Учил стрелять. Почему-то в моем сне он оказался сразу большим. Ну как. Лет пять, наверное. У него черные курчавые волосы и лоб, как у тебя – высокий и чистый. А еще этот стреляка то и дело произносил два своих самых любимых слова. Ты уже догадалась: «хочу» и «когда».

С молоком матери впитал. Он стрелял и стрелял, а я ходил за стрелами, пока не заболело сердце. Даже в глазах потемнело. Чего вдруг? Резануло за грудиной, и подступила тошнота. Таддеус куда-то пропал. Я стал звать тебя, но ты все не шла. И тогда я ощутил какой-то бешеный страх. Но отчетливо помню, что испугался не самой смерти, а то, что могу умереть, не увидев тебя. Василик…

– Давай-ка, милок. Я тут-ка поприберусь. А ты пока на дворе побудь. Простынку ей поменяю. Оботру сердешную уксусной водицей. Иди, иди, погуляй. Не вашего тут мужицкого глаза дело есть. – Акулини взяла Панделиса легонько под плечи и подтолкнула.

Василики не дожила до утра следующего дня. Она умерла перед самым рассветом. Панделис в своем белом от соли сне увидел ее смерть. И самый острый пик боли пережил там. Соль хрустела под ногами, высилась горами вокруг, была растворена в воздухе так, что нестерпимо резало глаза и наливались тяжелые слезы. Может, поэтому, пережив смерть жены во сне, наяву не сошел с ума.

Василики похоронили через два дня на кладбище чужой деревни. Названия которой она так никогда теперь уже не узнает. Панделис положил горсть земли с могилы и отрезанный локон в мешочек, чтобы потом похоронить еще раз, но уже в родных местах.

Для Таддеуса нашли кормилицу в той же деревне. Хоть в этом судьба не отвернулась от Панделиса.

– Можно рядышком? – Иван спросил Панделиса, садясь на лавку. Тот в ответ кивнул. – Я вот о чем подумал: оставайтесь у нас жить. Ну сколько захотите.

– Там, – Панделис кивнул в даль, – отец один остался. А я даже весточки послать не могу. Если он обо всем узнает, то не переживет. Да и здесь оставаться как? Не сегодня, так завтра заявятся жандармы и начнут набирать в амеле-тамбуру. Мне теперь все одно: хоть война, хоть горшок без дна.

 

– Я пока ехал с доктором Панайотисом, узнал от него, что в Амис два дня назад пришел корабль, по виду торговый, но с военными. Чего-то турки замыслили, а иначе зачем сюда солдат на кораблях отправлять?

– Скажу, чего: они боятся больших волнений и партизан. А еще жандармы плохо справляются с набором призывников.

– Так, стало быть, правильно отец в горы ушел?

– Правильно. А ты знаешь, кто такой Василь-ага?

– Одни говорят, очень мужественный человек. Перехватывает в горах турецкие обозы и освобождает мобилизованных. Другие называют разбойником, дескать, если бы не его нападения, то откупились бы от турок, да и дело с концом.

– А еще этот мужественный человек и разбойник мой старший брат!

– Да ну! – Иван аж подскочил.

– Вот тебе и краба гну.

– А ты чего ж здесь?

– Да знал бы кто, как жалею теперь. А по поводу откупных я тебе так скажу. Турки не дураки. Они заломили цену, которую могут осилить только богатые, а что делать бедным или середнякам? Хорошо, если село крепкое и старейшины мудрые, то всех откупить попытаются. Но большинство будет угнано в Пирк. Многие дотуда не дойдут – помрут голодной смертью, других на месте заморят.

– Чего они так ополчились?

– Я в этом не силен. Но слышал от отца, что завидуют нашему богатству. Поэтому всех хотят истребить и присвоить себе состояние.

– Вот зря с отцом в горы не пошел. Вот зря! – Иван хлопнул себя по колену.

– А со мной пойдешь? – Панделис посмотрел сузившимися глазами.

– Это куда ж с тобой? К Василь-аге?

– Нет, – мотнул головой Панделис, – я хочу начать свою войну. А не приходить к брату с пустыми руками. Так пойдешь?

Иван ворочал во все стороны изумленными глазами, нервозно почесывая подмышки.

– Ух-х ты!

– Таддеуса определили. Из меня помощник здесь никакой.

– Эт точно. Я людей знаю, – кивнул Иван, – лучше своих вырастят.

– Тогда слушай меня внимательно. – Панделис наклонился к уху Ивана и отрывисто зашептал.

Глава 3

Глухой ночью, когда Акулини легла спать, когда вороны на дубу угомонились, а полная луна, похожая на кормилицу Таддеуса, вышла из-за горы, Панделис и Иван запрыгнули на спину коня. Животное удивленно мотнуло головой, обреченно фыркнуло и направило шаг в сторону чернеющей дороги.

– Тихо, тихо, Сигнал. – Иван гладил коня между ушей. – Не разбуди мать. А то нам такого всем будет!

– На войну едет человек, турок с ружьями не боится, а матери пугается. Чудны вы, русские.

– Хоть смейся, хоть плачь. Отец-то у меня грек. И вроде бы по-своему жизнь разумеет, а матери моей лишний раз на глаз тоже не шибко показывался. Так ведь и сбежал к Василь-аге так же ночью, ничего не сказав. Выходит, переплавила она его.

– Может, тоже в печь на лопате сажала, чтобы по-русски думать начал? – усмехнулся Панделис.

– А не может, а точно. В отца как-то хвороба вцепилась, да так крепко, что доктор Панайотис только руками развел. Уповайте, дескать, на Бога. Может, смилуется. Так мать ему: мол, на Бога-то надейся, а сам борись. Обмотала отца чем-то да и засунула в печь.

– Это как же?

– Да вот так. Знамо, не одна, подружку свою, бабку Аниту, кликнула. Вдвоем и затолкали. Потом мать запела, я тебе уже говорил, чтобы время отмерить. Через какое-то время вытащила. У отца глаза, что угли граненые – выкатились из орбит. Рот раскрывается, а орать не может. Ну, мать с него всю потную одежду сняла, в чистое одела да давай чаем с медом поить, а потом уже на печь. Через два дня Бог и смиловался.

Они неторопливо двигались по дороге еще с час, пока не показались огни ближайшего села. Сигнал неожиданно фыркнул и замотал мордой.

– Это куда же мы собрались? – Из темноты показалась фигура доктора Панайотиса.

– Бабушку проведать! – раздраженно ответил Иван.

– Бабушки в такое время спят.

– А вы куда в такое время, доктор? – Панделис высунулся из-за плеча ехавшего впереди Ивана.

– А куда глаза глядят да ноги идут.

– Чего так вдруг? – спросил Иван.

– Вчера в больницу пришли солдаты и сказали, в общем, что моя практика в этом месте завершена. И знания мои нужны будут на марше. Вы понимаете, о чем я? Они меня забирают в амеле-тамбуру. И им плевать, кто останется здесь лечить людей. Пришло время дьявола. – Доктор перекрестился.

– Солдаты, говорите?

– Да. Пехотинцы. Петлицы нефтяного цвета. Есть даже офицеры. Да мало того, слышал своими ушами германскую речь.

– Значит, германцы тоже среди них? – Панделис наклонился к доктору.

– Тоже.

– Прекрасно. А где они расположились?

– Чего это вы задумали, молодые люди?

– Ну, мы, положим, молодые. Но и вы, доктор, не слишком старый, – вмешался Иван.

– Мне тридцать пять. Вполне подхожу для мобилизации.

– А чего вы умеете? – спросил Панделис.

– Лечить людей. Этого мало? Ну, еще говорю по-немецки.

– По-немецки?! – Панделис спрыгнул с коня и пошел рядом. – Так-так.

– Я учился в германской военной академии на врачебном отделении, – закивал Панайотис. – Так вы куда путь держите? Не в горы к Василь-аге?

– Пока нет. Но планы у нас с ним одинаковые. И где, говорите, расположились военные?

– Так в нашем селе и расположились. Мою больницу оборудуют под комендатуру.

– Хорошо. – Панделис приобнял доктора за плечо. – Теперь слушайте мой план, доктор.

Два турецких пехотинца на крыльце бывшей больницы несли караул. Один сидел на перилах, покачивая ногой, и грыз орехи, второй расположился в кресле-качалке и просто спал под убаюкивающий скрип дубовых дуг. Винтовки стояли крест-накрест, подпирая входную дверь. Из окна рабочего кабинета майора Карла Бекманна падал на опавшие листья мутный свет керосиновой лампы. Отчетливо была видна лысина немца, корпевшего над бумагами. Он что-то недовольно бурчал, то и дело поглядывая на ленивых турецких солдат. Но те демонстрировали непоколебимую восточную расхлябанность, и в конце концов майору просто надоело тратить свой словарный запас. Он приглушил свет, выпил пару рюмок коньяку и отправился спать.

– Доброй ночи вам, отважные люди! Да продлит всемогущий Аллах ваши дни, возблагодарив за верное служение!

Турки было встрепенулись, но, завидев вышедшего из-за деревьев доктора Панайотиса, вернулись на прежние места.

– Чего это вам не спится, доктор? – бросил один из них.

– Я к вам с огромной просьбой, солдаты! – На слове «солдаты» Панайотис сделал пафосный акцент. – Только вы мне можете помочь!

– В чем дело? Давайте уже вываливайте, пока мы добрые!

– В двадцати метрах отсюда лежит тело человека. Похоже, он мертв. А может, просто мертвецки пьян. А может, и то и другое.

– Ну и что?

– Правильный вопрос, джентльмены! Мне кажется, я знаю этого человека. Он известный купец. Богат и всегда носит на поясе кошель с золотом. Вы не могли бы помочь мне его донести прямо до этого крыльца, где вы сейчас находитесь?

– Купец, говорите? А ну, – караульный бросил грызть орехи и пнул развалившегося в кресле товарища, – просыпайся.

Пехотинцы быстро сбежали по ступеням крыльца и буквально бросились в темноту, куда указывал доктор. Гдых! Два коротких сухих удара. Фески летят с голов. Ноги неестественно подворачиваются. Тела тяжело падают на осеннюю крепь.

Иван и Панделис отбросили в сторону дубье и вопросительно посмотрели на доктора.

– Чего смотрим? Хорошие удары. Акцентированные. Думаю, с полчаса пролежат тихо. Переодевайтесь. Чего встали? Потом затащим их. И не забудьте их документы. Вы теперь – они. Понятно?

Через несколько минут Панайотис стучал в окно своей бывшей больницы. Свет керосинки усилился, показалось хмурое лицо майора. Прищурившись, он разглядывал темноту, пока не узнал доктора, за спиной которого ленивым затылком маячил турецкий пехотинец. Когда дверь распахнулась, Панайотис быстро затараторил о каких-то лекарствах, случайно забытых на какой-то дальней полке. Он худой грудью оттер майора от двери, следом в помещение ввалились Иван и Панделис.

– Извините, господин майор. Вот тут. – Неожиданно Панайотис оказался за спиной немца. – Еще раз извините, дорогой Карл. – Веревочная петля затянулась вокруг шеи. – Триагулум мортис – треугольник смерти. Все кончится очень быстро. Падайте, майор, вы сражены!

Немец с хрипом повалился под ноги грекам, разбрызгивая белую пену с губ. Руки вывернуло судорогой, глаза вывалились из орбит, словно гнилые яблоки.

– Чего? Какой треугольник? – Иван подошел к графину с коньяком.

– Вы русский? – в свою очередь спросил доктор, кивнув на коньяк. – Долго объяснять про треугольник. Есть место, где сходятся кровяные токи. Не надо обладать особенной физической силой, чтобы отправить человека к праотцам. Где его форма? Ага, вижу. – Панайотис подошел к стулу, на котором аккуратно висела униформа немца, и стал торопливо переодеваться. – Не забудьте забрать содержимое сейфа, там наверняка патроны и кое-какие ценности.

– А с этими что? – спросил Панделис, ткнув пальцем на турок.

– Если не добили, то они нас опознают. – Панайотис вытащил из кобуры револьвер и заправски крутнул барабан. – Стрелял несколько раз, еще на учебе в академии. Вот не думал, что пригодится. А этим я введу дозу яда прямо в вену. И ему тоже. Произошло отравление – так бывает. К сожалению. Иван, запрягайте мою повозку. Едем в Амис.

Утром следующего дня повозка немецкого майора Карла Бекманна, отчаянно подпрыгивая на булыжниках, въехала в город Амис. Два пехотинца сидели на козлах: один правил лошадиной парой, другой, насупив брови, важно смотрел по сторонам. Сам немец, положив на бортик руку в перчатке, отбивал указательным пальцем такт какой-то песенки.

Город просыпался: открывались каморы ремесленников, разворачивали свои прилавки продавцы свежей, только что выловленной рыбы, хлебопеки и калашники строили на лотках башни из лаваша, буханок и сладких кренделей. В воздухе неумолимо разливался аромат первоклассного кофе.

– А не пора ли нам перекусить? – Иван обернулся к Панайотису.

– Не оборачивайтесь. Я вас услышу. Но вначале к цирюльнику. Мне нужны накладные бакенбарды, а вам – уставная стрижка. Через два квартала сделайте правый поворот, и через сотню шагов будет приличная чайхана, напротив нее цирюльня. Я видел только там иностранных офицеров. Солдатам тоже можно в нее, но за отдельный столик у входа. Начнем оттуда. Думаю, информация кое-какая обязательно выплывет. – Доктор достал из нагрудного кармана сигару и, спрыгнув с повозки, вбежал в цирюльню.

Через полчаса вся троица уже сидела в чайхане.

– Эй, люпесный. Не приготофь ли мой зафтрак? – Панайотис обратился к полноватому чайханщику, медленно сдергивая с каждого пальца перчатку. – И мой сольдатн тоже проголодаль.

– О, господин офицер, добро пожаловать! – Чайханщик суетливо вытер руки о передник и показал на стол у окна.

– Нет-нет. Мой хочет сидеть в тень. Успеть есче солнышко. Ха-ха.

– Чего изволит господин офицер? Так рано германские военачальники к нам не заходят. Будем знать, господин офицер, и приготовимся завтра получше.

– Дрыхнут бесдельник. Ах, негодники. Мой будет яичница с бекон, сосиски, сладкий пулочка. А сольдатн – овсяной каши и вишня компот и этот, как его? – Панайотис пощелкал пальцами.

– Лаваш?

– Ах, да-да, лафаш.

– Одну минуту, ваше превосходительство!

– А, потождить. Я дольго плыль, хочу отправить перевод семья. Есть у вас такой банк? Шелятельно туркишбанк. Греческий сейщас не очень-то натежно.

– Совсем ненадежно, господин офицер. Греческие банки подлежат сонации. И все счета, а также переводы на какое-то время заморозят. А турецкий есть – «Тукиш-тревел». Я вам настоятельно рекомендую. Свиных сосисок, как вы понимаете, у нас нет.

– Йа, йа, какой свиной! Очень понималь. Там война, пуф, пуф. Каращо. Очень буду рат воспользоваться фашим совет.

Чайханщик попятился выполнять заказ, услужливо покачивая всем телом. Когда скрылся за занавесью, к столу Панайотиса метнулся Иван:

– Слышь, ты, господин офицеггум. Мы тебе чё, лошади, овес жрать! Давай нам тоже яичницы.

– Сядьте на место, болван. Жрать будете то, что я скажу.

– У-ум-м… – Иван досадливо махнул рукой и вернулся к Панделису.

Через несколько минут из-за занавеси выпорхнул чайханщик, держа на подносе заказ немецкого майора:

– Кстати, господин офицер, а как насчет компании с турецким камюкамом?

– Камю-ю-кам – это?.. – Панайотис вскинул брови.

– Камюкам – это подполковник турецкой армии. К нам каждое утро в это время заходит Шахин-эфенди. Очень приятный человек и невероятный поклонник всего немецкого образа, как в одежде, так и в еде.

 

– Йа, йа! Эта ше ошень, ошень прекрасно. – Доктор почувствовал, как предательски вспотели ладони. Он сжал в кулаки руки и опустил их на колени.

– А, вот и… не заставил долго ждать! – Чайханщик направил низкий поклон на входную дверь.

В чайхану вошли два рослых пехотинца, пристально оглядели присутствующих, заглянули на кухню и даже под столики. Попросили документы у Панделиса и Ивана. У доктора Панайотиса на мгновение сжалось сердце, а рука потянулась к револьверу. Солдаты долго читали документы, шевеля недовольными губами. Все обошлось. Несколько секунд спустя, как всегда с иголочки, играя тонким нафабренным усом, вошел Карадюмак Шахин. Он сразу направился к столику майора, радостно вытягивая для рукопожатия руку.

– Присаживайтесь, господин подполковник, – бодро сказал по-немецки Панайотис, указывая на стул напротив. Он знал, что немецкие офицеры, даже младшие по званию, вели себя с турецкими довольно небрежно, подчеркивая свой патронат. – Майор Бекманн, можно просто Карл! – протянул руку Панайотис.

– Подполковник Шахин. Можно просто Карадюмак. Нет-нет, просто Шахин. Имя для вас звучит не очень удобно. Вы здесь уже третий день? А заглянули на завтрак впервые?

– Завтракал на корабле. Было много дел по разгрузке и обустройству на новом месте.

– Позвольте, я сделаю заказ?

Панайотис в ответ всплеснул руками и широко улыбнулся.

– Яичницу и какао. Все как обычно, – бросил Шахин чайханщику. – Нас ждет много работы, господин майор. Через неделю во главе небольшого войскового соединения выхожу в пригород Амиса для выполнения воспитательных и ревизионных задач. И хочу похвастать, у меня будет самолет. Завтра встречаем чудо-машину. Я уже подготовил аэродром и все остальное согласно инструкциям.

– Поздравляю! Самолет – это залог полного успеха.

– Талаат-паша и Энвер-паша работают над планом полного подчинения понтийских греков. Как вы понимаете, жертв должно быть не меньше, чем при борьбе с армянским элементом. Похоже, этих греков ненавидят во всей Европе!

– Вы забываете про Россию, Шахин-эфенди. Это крупный игрок! – Панайотис почувствовал, как в глазах образовалась предательская резь.

– Посмотрим. Русские тоже не всесильны. У них интеллигенция ненавидит царя, а отдельные слои населения готовы к бунту.

– С чего вы решили, что греков ненавидит Европа?

– Хы, греки по всей старушке имеют под собой очень солидный процент малого и среднего банковского сегмента. Это не нравится крупным корпорациям. Как лишить греков своих денег? Да просто – их банки должны исчезнуть. А вы думаете, почему промолчали лидеры держав, когда мы прижимали армян к ногтю? То же будет и с греками. Я говорю несколько сумбурно.

– Напротив, дорогой Карадю-ю-ю-мак. Мне все понятно. Армяне тоже имели деньги. Теперь они у больших корпораций.

– Да. А еще у греков непозволительно много земли, которая кормит не Оттоманскую империю, а всех, кого ни попадя. И главное, русские объявили войну Турции, а значит, что православные греки – это бомба внутри страны, которая рано или поздно рванет так, что империя исчезнет бесследно.

– В целом расклад понятен. Но я не политик, а военный и выполняю узкие задачи. Ну, мне пора. Приятного аппетита. – Панайотис начал вставать.

– О, господин майор, не смею задерживать. Но вы меня очень удивили.

– Чем же?

– Вы достаточно смуглы для немца!

– Ах, это. Дело в том, что моя мать ливийка. Отец – археолог. Случился роман где-то в африканской пустыне. В результате которого распалась одна семья и появилась новая. – Панайотис придумывал легенду на ходу, стараясь не смотреть в блестящие с поволокой глаза подполковника Шахина.

– М-да. Немного грустно, но красиво. А где вы взяли такую повозку?

– Арендовал возле гостиницы. Что-то не так с повозкой?

– Да это я так. Вечная турецкая лень. Сдают, понимаете ли, в аренду, а колеса от сельской грязи почистить не удосужатся. Просто я обратил внимание, когда заходил сюда. Да и лошади. Ну да ладно. Вы лучше смените ее. Хотите, я вам арендую?

– Буду премного признателен.

– А в какой гостинице вы остановились?

– Еще ни в какой. Только сошел с корабля. Увидел портовую гостиницу и там…

– А, ну понятно. Могу порекомендовать.

– Спасибо, дорогой Шахин. Мне пора. – Панайотис щелкнул крышкой карманных часов.

– Не смею задерживать, господин майор! – Шахин внимательно смотрел на спину уходящего немца. – Значит, майор Карл Бекманн? – протянул он себе под нос.

Повозка сорвалась с места и, загрохотав по жесткой каменистой дороге, полетела вглубь города. Секунда-другая – и след простыл, только кудлатая, жгучая пыль еще долго не могла осесть.

– Куда мы? – спросил Иван и на этот раз не обернулся, запомнив урок.

– В гостиницу «Понт», – ответил Панайотис. – Это лучший отель в городе.

– А поскромнее можно чего-нибудь подобрать? – наконец подал голос Панделис.

– Нельзя. Иностранцы останавливаются только там. К тому же… – Доктор послюнявил палец и пересчитал содержимое портмоне настоящего майора, – мы долго можем себе ни в чем не отказывать.

– Мне нравится такая жизнь! – Иван прищелкнул языком.

– Подожди радоваться, – нахмурился Панделис, – это у господина офицера такая жизнь, а ты лучше вспомни про овсяную кашу.

После этих слов Иван опустил плечи и понурил голову. Гостиница «Понт» ласково манила дорогими гардинами на окнах, клумбами цветов вокруг парадного и большими, обитыми красной тканью дверями, возле которых стоял швейцар, изображая аутентичного турка. Чуть поодаль прогуливались нарумяненные женщины самых разных сложений, но с одинаково высокими прическами, где локоны, причудливо взвихренные, украшали дешевые украшения. У многих на открытых шеях алели и шелушились неприятные пятна.

– Экось-накось, – протянул Иван. – И чё, им совсем жрать нечего?

– Думаю, дело не столько в том, что бедность, а сколько в интересе к иностранцам. Да и вообще, я лечил когда-то девиц вовсе не бедных, но не мысливших жизнь без панели, – ответил доктор.

Неожиданно Панделис резко дернулся и отвернулся, закрывая ладонью правую часть лица.

– Ты чего так дергаешься? – удивился Иван. – Лошадей аж напугал.

– Тихо. Не обращай на меня внимания. Там она!

– Кто? – спросили в один голос его спутники.

– Аелла, девушка из нашего села.

– Среди вот этих? – шепотом воскликнул Иван.

– Нет. – Панделис съежился еще сильнее. – Она идет к двери.

– Похоже, это горничная, – сказал доктор. – Хотя не исключено всякое. Просто разные категории в этом деле тоже имеются. Хорошо, подождем немного.

Они напряженно молчали, сидя в повозке, еще несколько минут. Наконец Панайотис, заметно нервничая, произнес:

– Нам долго так сидеть нельзя в этой грязной люльке. Пора.

Швейцар, завидев выходящего из повозки немецкого офицера, принял услужливую позу. Одернув под кушаком длинную рубаху, учтиво распахнул двойные двери:

– Битте, господин офицер!

У стойки администратора Панайотис, проведя указательным пальцем в перчатке по бакенбарду, спросил на ломаном турецком:

– Мой хотель бы снять комната ваш отель?

– Сию секунду, ваше офицерское величество. Есть неплохие варианты с видом на море.

– Нет-нет, мне немношечка польше нравится вид на город.

– Как изволите. Как изволите. Солдатиков мы тоже размещаем в нижних подвальных помещеньицах. Кормим их раз в сутки и стелем на полу. Матрасики даем им.

Иван недовольно заерзал подошвами по крашеному полу.

– Мой хотель бы кормить солдатн три раса в сутка. Сколько эта бы стоил. Я заплачу.

– О, не вопрос, не вопрос, господин офицер. Ваша комната на третьем этаже, а прямо под вами апартаменты нашего визиря Шахин-эфенди. Уверен, вы будете довольны, это один из самых влиятельных людей во всем Самсуне.

– Шорт с ним. Мой хотель бы отдыхать без компания. Могут мой солдатн проводить меня до мой номер? Они толшны знать, где их командира есть. А заодно отнести мой фещи.

– Не возбраняется, не возбраняется. Я могу проводить.

– Не ната. Я сам и мой солдатн.

Троица поднялась на третий этаж. Доктор вставил ключ в замочную скважину и хотел было что-то сказать, но дверь по коридору напротив отворилась, и в проеме появился силуэт горничной.

– Мой уже можно номер? – спросил Панайотис, подмигнув. Иван просиял широкой улыбкой, а Панделис едва успел отвернуться и спрятать лицо. Девушка кивнула и, не поднимая головы, резко затворила дверь в комнату.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16 
Рейтинг@Mail.ru