Ад

Александра Маринина
Ад

– Знаешь, мил-друг, ты мне тут со своей философией мозги не парь, – спокойно ответил Змей. – Природа так устроена от века, что дикие животные отбирают у людей пищу. И никто это воровством не считает, хотя и принято говорить, что, к примеру, лисы и хори воруют кур, но на самом деле они не воруют, а просто добывают себе пропитание. Так природой предусмотрено. Люди сами виноваты, что так получилось, потому что куры изначально были пищей лис и хорей, а люди пришли, одомашнили их, позапирали в сараи и стали разводить для себя. А лисе что, подыхать теперь? Она ж не виновата, что у нее нету рук и ног, только лапы одни, и она не может тоже завести себе ферму и построить сарай. Ее господь другой создал. Что ей делать, если люди пищу отняли? Пойти и забрать. То же самое с зайцами: раньше росла себе дикая капуста повсюду, ешь – не хочу, но пришли люди, все распахали и засеяли, оградой обнесли, огородом назвали и давай с этого огорода себе на стол таскать, а куда бедному зайцу податься? Чем питаться? И медведь испокон веку сам за диким медом лазил, а теперь вот приходится ему, бедолаге, с пасеки воровать. Так что еще большой вопрос, кто у кого украл.

– Смутил ты меня, – удрученно пробормотал Камень. – Я такими глазами на этот вопрос не смотрел. Значит, ты считаешь, что нет ничего позорного, если мы с тобой это съедим?

– Ничегошеньки, – авторитетно заверил его Змей. – Ешь на здоровье. А пока ты питаешься, я тебе еще один подарочек преподнесу, опишу одну сценку из жизни Романовых, которая имела место аккурат после возвращения Любы из Нижнего.

* * *

Лифт не работал, и Люба шла наверх пешком, неся тяжелые сумки с продуктами и глядя себе под ноги, чтобы не оступиться на полутемной лестнице – с лампочками во всех подъездах их дома настоящая беда, кто-то с маниакальной настойчивостью выкручивал их буквально через день-два после того, как электрик ставил новые.

Она очень устала, на работе за время ее отсутствия скопилась масса документов, требующих тщательной проработки, а квартира за неделю приобрела, как показалось Любе, вид совершенно непригодный для жилья: на ванне и унитазе образовались желтые потеки, плита на кухне не сверкала, оконные стекла помутнели, посуда не блестела, как обычно, как будто ее не мыли как положено, а только слегка споласкивали под струей воды. Одним словом, дом напоминал Любе разоренное гнездо, и всю минувшую ночь она, вместо того чтобы спать, приводила его в порядок, заодно стирая накопившиеся грязные сорочки и футболки мужа и сына и Лелино белье, несмотря на то что предыдущую ночь она провела в поезде и проплакала до самого утра, не сомкнув глаз, благо ехала в купе одна. После работы она, нагруженная продуктами, купленными во время обеденного перерыва в ближайшем к заводу магазине, еще поехала к Аэлле, чтобы отдать ей деньги, заплаченные подругой медсестре Раисе, – Люба не любила иметь долги. И сейчас, возвращаясь домой и идя пешком вверх по лестнице, она чувствовала, что смертельно устала и буквально валится с ног, а ведь нужно еще готовить еду и всех кормить, а потом снова убирать, мыть и скрести.

– Тетя Люба, – донеслось до нее.

Люба оглянулась. На подоконнике, подтянув колени к груди и упершись в них лбом, сидела Лариса.

– Лариса! Что случилось? Почему ты сидишь здесь?

Девушка подняла голову, и Люба увидела, что лицо ее опухло от слез.

– Тетя Люба, простите меня, вы только не сердитесь, но я ничего не могла поделать, – заговорила Лариса. – Он опять нажрался, начал орать, я к вам убежала, а он за мной поперся, ворвался, ничего слушать не хочет, денег требует. Я не смогла его выставить. Он теперь там сидит.

– Где – там? – не поняла Люба.

– У вас, – сдавленным голосом проговорила девушка. – Это я во всем виновата, мне не нужно было ему дверь открывать.

Люба опустила сумки на пол и тяжело вздохнула.

– Зачем же ты его впустила?

– Но я не знала, что это папа, я думала, это Леля пришла…

– А в глазок посмотреть? Я ведь сколько раз тебя предупреждала: смотри в глазок, прежде чем открывать дверь.

– Я забыла, – едва слышно прошептала Лариса. – Простите меня, тетя Люба, я совсем забыла про глазок, я не думала, что у него хватит наглости к вам припереться. Что мне теперь делать?

– Ничего, – снова вздохнула Люба. – Возьми сумки, я уже замаялась их таскать, и пойдем, будем разбираться с твоим отцом.

– Мне так стыдно… – пробормотала Лариса. – Хорошо, что вы первая пришли, если бы дядя Родик пришел раньше вас, я бы умерла от стыда.

«Ну конечно, – с неожиданной для себя горечью подумала Люба, – перед Родиком ей стыдно, а передо мной – нет. Передо мной никому не стыдно. Меня никто не стесняется, ни муж, ни сын, ни даже соседская девочка. Наверное, я сама виновата, не так себя поставила».

– А что, Лели до сих пор нет дома? – спросила она.

– Никого нет, он там один. Я тут сижу, караулю, чтобы он не вынес чего-нибудь из квартиры. Мне так в туалет хочется – ужас просто, а я отойти боюсь, вдруг папа у вас что-нибудь украдет. И в квартиру вашу возвращаться страшно, он пьяный совсем, а вы сами говорили, чтобы я его не провоцировала и с ним наедине не оставалась, когда он не в себе.

– Правильно, Лариса, правильно, – устало проговорила Люба, думая только о том, как бы разрулить ситуацию с Геннадием до возвращения мужа и детей. Незачем их нервировать и лишний раз вызывать неприязнь к соседям.

Геннадий Ревенко валялся посреди кухни на полу и оглушительно храпел. Роста он был не очень высокого, ниже Любы, но плечистый, коренастый и весил отнюдь не мало. Судя по грязной посуде и объедкам на кухонном столе, он, оставшись один в квартире, успел до того, как уснуть, основательно подкрепиться как едой, так и спиртным, обнаруженным в навесном шкафчике.

– Тетя Люба! – тихо ахнула Лариса, увидев сей незатейливый натюрморт с бесчувственным телом в центре композиции. – Какой кошмар! Да если б я знала, что он такое сделает, я бы его одного не оставила. Он, наверное, всю вашу еду съел, да? Вы мне скажите, чего не хватает, я сейчас в магазин сбегаю и все куплю, вы только…

– Успокойся, Лариса, – твердо сказала Люба. – Пойдем организуем место, куда его можно перетащить.

Она повела соседку в комнату Николаши, достала из шкафа надувной резиновый матрас и велела Ларисе привести его в надлежащий вид, превратив в спальное место. Когда матрас был надут, они принесли его на кухню и стали перекладывать на него крепко спящего мужчину, оказавшегося непомерно тяжелым даже для двух отнюдь не хрупких женщин. Люба почувствовала, как что-то хрустнуло у нее в позвоночнике и спину пронзила резкая боль, но она стиснула зубы и промолчала, тем более что боль почти сразу утихла. Наконец Геннадий оказался на матрасе, и Люба с Ларисой, согнувшись в три погибели и ухватившись за резиновые края, потащили свою тяжкую ношу в комнату Николаши.

– А вдруг Коля рассердится, что мой папа у него в комнате валяется? – испуганно спросила Лариса.

– У тебя есть другие варианты? Леля придет с минуты на минуту, к ней в комнату его точно нельзя положить. Родислав Евгеньевич тоже скоро придет, так что и в большую комнату твоего папу определить нельзя. И на кухне оставить нельзя, мне нужно ужин готовить и всех кормить. Так куда же его девать?

– На лестницу! – осенило Ларису. – Давайте вытащим его на лестничную площадку, пусть там лежит, пока не проспится. Там он никому не помешает. Если бы мы могли его до нашей квартиры дотащить, было бы здорово, но ведь мы с вами его не допрем, больно тяжелый.

– Это верно, – согласилась Люба, пряча невольную улыбку, – не допрем. Тем более что лифт не работает. А насчет лестничной площадки – это плохая идея. Люди будут ходить мимо, он им будет мешать, и кто-нибудь обязательно вызовет милицию. Тебе это надо? А твоему папе? Хочешь, чтобы у него опять были неприятности? Пусть лучше здесь лежит, у Коли в комнате, Коля обычно приходит поздно, может, нам с тобой повезет и твой папа проснется раньше.

– А если не повезет?

– Ну, значит, не повезет, – развела руками Люба. – Пойдем на кухню, помоги мне с ужином.

Храпел Геннадий оглушительно, и ни от Лели, ни от Родислава скрыть его присутствие не удалось. Муж и дочь поморщились недовольно, но в присутствии Ларисы промолчали, и в целом семейный ужин прошел довольно мирно. Леля в черной водолазке и длинной черной юбке, с волосами, перехваченными черной лентой, – в знак траура по погибшему Григорию, – была за столом тихой и печальной, от чая отказалась и ушла к себе. Встревоженная Люба через несколько минут зашла к ней в комнату и увидела дочь возле окна в знакомой позе: Леля стояла, закутавшись в черную шаль и обхватив себя руками. Довольно высокая, она по-прежнему оставалась очень тоненькой, и то, что в детстве воспринималось как трогательная хрупкость, с годами стало больше походить на болезненную худобу. Верхний свет был выключен, горела только настольная лампа.

– Что ты, деточка? – негромко спросила Люба. – Опять грустишь? Из-за Григория?

– Это невыносимо! – буквально простонала Леля, резко оборачиваясь к матери. – У нас такое горе, такое невыразимое, невозможное горе, а за стенкой храпит пьяный мужик. Это какой-то чудовищный диссонанс, нарушение мировой гармонии! Так не может быть, не должно быть. Это оскорбление памяти дяди Гриши, это неуважение к трагедии тети Тамары. Почему он здесь? Кто позволил ему сюда прийти? Ты? Или Лариса? Неужели вы не понимаете, что у нас траур, что в доме должна быть печальная тишина, мы все перед лицом нашей общей трагедии должны побыть наедине с собой, а вы приводите в дом пьяного, грязного и, в сущности, совершенно чужого человека, уголовника, убийцу, укладываете спать рядом с нами и вынуждаете слушать его отвратительный храп. Я не понимаю, мама, как так можно. У меня душа болит от всего этого.

– Лелечка, детка, я понимаю твои чувства, – мягко заговорила Люба. – Но даже перед лицом нашего общего горя мы не можем заставить жизнь остановиться и замереть. Мы бы и хотели, но это не в наших силах. Геннадий – тяжелый алкоголик, его постоянно увольняют с работы за пьянство и прогулы, он болен, и справиться со своей болезнью сам он не может, как не может ни один алкоголик. Он сегодня напился и начал дома буянить, и Лариса ушла к нам, у нее есть ключи. Геннадий через некоторое время поднялся к нам на этаж, позвонил в дверь, и Лариса ему открыла. Она сделала это без злого умысла, она даже не предполагала, что это может быть ее отец, она была уверена, что это ты пришла или папа. Геннадий ворвался сюда, и выгнать его Лариса не сумела, у нее просто не хватило на это сил. Она очень переживает, что так вышло, она сидела на лестнице и караулила отца, боялась, что он что-нибудь возьмет у нас, ценности или деньги. Она хорошая девочка, и уж чего она меньше всего хотела, так это оскорбить память Григория. Я прошу тебя, Лелечка, будь снисходительней.

 

– Хорошо, мама. Но только ради тебя. И имей в виду, я туда больше не выйду. В моей комнате хотя бы этот жуткий храп не так слышен. А что будет, когда придет Коля?

– Не знаю, – призналась Люба. – Надеюсь, что Геннадия удастся разбудить и увести раньше, чем это случится. Ты же знаешь, Коля рано не возвращается.

После ужина Лариса осталась, чтобы помочь с уборкой, и к одиннадцати часам все запланированные Любой домашние работы оказались переделанными. Вполне можно было бы лечь спать. А спать так хотелось! До головокружения и тошноты. И спина продолжала ныть при каждом движении. Но разве можно ложиться, если сына до сих пор нет дома, а в его комнате валяется пьяный сосед?

– Тетя Люба, можно, я посижу на кухне, подожду, пока папа проснется? – робко спросила Лариса. – Когда он проспится, я его сразу же вытолкаю. Вы идите, ложитесь, вы же, наверное, устали как собака, а я посижу, покараулю папашку.

– Ты одна с ним не справишься, – обреченно вздохнула Люба. – И потом, что ты будешь делать, если Коля вернется? Сама станешь с ним объясняться? Коле надо где-то спать, а спать рядом с твоим храпящим отцом никто не сможет и не захочет. Давай вместе на кухне время коротать, Родислав Евгеньевич пусть в комнате отдыхает, а мы с тобой здесь посидим.

– Ой, мне так неудобно, что вы теперь из-за меня не спите… Давайте я что-нибудь нужное поделаю.

– Что, например? – улыбнулась Люба. – Мы с тобой все уже сделали.

– Ну, хотите, я вам гречку переберу, побольше, чтобы надолго хватило? Захотите сварить, а у вас уже вся крупа чистенькая. Давайте? – предложила Лариса.

– Ларочка, у нас нет гречки. Это нынче большой дефицит.

– Ну тогда давайте я соду в воде разведу и весь ваш хрусталь перемою.

– Не нужно, детка, он чистый, я недавно его мыла.

Любу до глубины души трогало желание девушки оказаться полезной и хоть как-то компенсировать причиненные ею самой и ее отцом неудобства, и в принципе в доме было чем заняться, но у Любы уже ни на что не хватало сил. Спина ныла все сильнее, и все сильнее кружилась голова. Не может же Люба дать Ларисе задание и сидеть рядом, как надсмотрщик, ей совесть не позволит, придется тоже включаться в работу. Нет, невозможно! Лучше просто посидеть и попить чаю.

Около полуночи за стенкой умолк звук работающего телевизора и под дверью большой комнаты погасла полоска света – Родислав лег спать. Лариса живо обсуждала с Любой заводские сплетни, правда, в основном говорила сама, Люба только слушала, а точнее, делала вид, что слушает, потому что слова девушки доходили до нее через два на третье, все ее мысли крутились сейчас вокруг сына, которого опять нет дома, который явится неизвестно когда и неизвестно в каком виде, а тут еще пьяный Геннадий…

– Лариса, пойдем посмотрим, как там твой папа, – предложила она. – Может быть, его удастся разбудить и увести.

Геннадий сполз с матраса и лежал на полу, раскинув руки и широко открыв рот. В комнате стоял удушливый запах перегара. Лариса присела на корточки рядом с отцом и принялась его тормошить.

– Папа, просыпайся! Давай, вставай! – громким шепотом шипела она, боясь говорить в голос, чтобы не разбудить Лелю и Родислава. – Да открывай же ты глаза, черт бы тебя взял, урод, алкаш несчастный!

Она тянула отца за руки, пыталась приподнять его плечи, дергала за ноги, но все оказывалось бесполезным. Максимум, чего удавалось достичь, это заставить Геннадия приоткрыть глаза, после чего он, с трудом сфокусировав взгляд на дочери, неразборчиво произносил:

– Ларка, сука, я тебе родной отец… – и снова проваливался в сон.

– Что здесь происходит? – послышался сзади голос Коли. – Это что такое?

За своей возней они и не услышали, как он вернулся. Николаша стоял бледный, злой и трезвый.

– Коля, помоги, пожалуйста, разбудить Геннадия и отвести его домой, – обратилась к сыну Люба, стараясь говорить так, словно ничего необычного не происходит и все в порядке вещей. – Он выпил лишнего и уснул.

– Выпил лишнего? – Коля слегка повысил голос. – Да он нажрался, как свинья, и при этом еще имел наглость явиться сюда. Или он уже здесь так набрался? А? Мы же такие хорошие соседи, мы прямо добрые самаритяне, и сироту приютим, и алкашу стакан поднесем, так, мамуля?

– Коля, перестань.

– Да я-то перестану, мне недолго, а вон он не перестанет, он так и будет сюда таскаться за милостыней, а вы так и будете его облизывать и жалеть, несчастненького и судьбой обиженного. Нас бы кто пожалел!

– Прекрати! Помоги нам его поднять.

– Может, прикажешь ему еще и задницу подтереть, когда он спьяну обгадится? – с ненавистью произнес Николай. – Да мне к нему даже прикоснуться противно.

– Тебе придется, – холодно сказала Люба. – Иначе он будет спать здесь, рядом с твоим диваном, до самого утра. Выбирай, решение за тобой.

– Не надо, тетя Люба, – испуганно заговорила Лариса, – не заставляйте Колю, я понимаю, как ему противно. Я сама справлюсь. Пусть Коля пока на кухне поужинает, а я добужусь, я его растолкаю, вот увидите.

– Я не голоден, – сухо бросил Коля.

Он сделал шаг по направлению к распростертому на полу телу и несильно пнул Геннадия ногой в бок. Потом пнул еще раз, уже посильнее.

– Коля, ты с ума сошел! – всплеснула руками Люба. – Что ты делаешь? Ты же его избиваешь.

– Ты, мамуля, не видела, как это бывает, когда действительно избивают, – ухмыльнулся Николай. – А я просто провожу легкую воспитательную работу.

И с этими словами он ударил Геннадия ногой в живот уже в полную силу. Лариса вскрикнула и зажала рот рукой, потом схватила Николая за руку и стала оттаскивать от отца.

Люба, бессильно опустив плечи, молча смотрела на эту сцену. Ее сын способен только на то, чтобы бить лежачего – спящего беспомощного человека. И то обстоятельство, что сам «лежачий» – отвратительный пьяный сосед, терроризирующий дочь и тещу и не дающий никому покоя своими выходками, Колю не оправдывает. Боже мой, кого она вырастила! И как же она любит это очаровательное чудовище, как волнуется за него, как беспокоится, как хочет, чтобы у него все было, как у нормальных людей: работа, постоянная, хорошо оплачиваемая работа, любимая и любящая жена, здоровые и веселые дети. Неужели ей, Любе, суждено когда-нибудь дожить до этого праздника? Не верится. Но если бы это когда-нибудь случилось, она бы стала самой счастливой на свете.

– Прекрати, – твердо сказала она. – Это свинство.

Геннадий между тем зашевелился, открыл глаза и попытался сесть. Лариса тут же выпустила Николашину руку, кинулась к отцу и, поддерживая его за плечи, стала пытаться приподнять и поставить на ноги.

– Папа, вставай, пойдем домой, – приговаривала она.

– А я где? – осведомился Геннадий.

– Мы с тобой у Романовых. Вставай, уже ночь, людям надо спать, пойдем домой.

– У Романовых? – глаза Геннадия приоткрылись чуть пошире. – А какого хрена мы тут делаем? Чего нас сюда занесло? Это какие такие Романовы? С первого этажа, что ли?

– С четвертого, – терпеливо объяснила Лариса. – Тетя Люба и Родислав Евгеньевич. Они нам все эти годы, что ты сидел, помогали. Ну папа же! Ну поднимайся.

Геннадий попытался подтянуть под себя ноги и опереться на них, но не удержал равновесия и рухнул, после чего сфокусировал взгляд на Николаше.

– А это кто? Хахаль твой?

– Да заткнись ты! – грубо одернула его дочь. – Это Коля, сын тети Любы. Ты в его комнате валяешься, спать ему не даешь. Давай вставай уже!

– Колька?! – обрадовался почему-то Геннадий. – Так это же совсем другое дело! Колян, братуха, пойдем выпьем! Слышь, хозяйка, налей-ка нам по рюмочке и закуски какой-никакой наваляй на газетку, не жмись, мужикам выпить надо.

Коля хладнокровно смотрел на бесплодные попытки невысокой девушки справиться с широкоплечим и довольно-таки массивным отцом.

– Не ори, – прошипела Лариса, подталкивая отца под поясницу и забрасывая его руку себе на плечо, – всю семью разбудишь. И что ж ты за урод такой, а? Почему я должна с тобой мучиться? Пока ты сидел, всем было лучше, честное слово. Вот вызову сейчас милицию, пусть тебя заберут и снова посадят, хоть отдохнем от тебя, ведь все нервы вымотал за полгода.

Геннадий внезапно совершил резкий рывок, поднялся на ноги, покачался, но устоял, сделал шаг по направлению к Николаше и схватил его за грудки.

– Да! – во весь голос заявил он. – Пусть меня снова посадят, пусть я снова безвинно сяду, вот она, ваша справедливость, вот оно, ваше государство, оно способно только невиновных сажать, а настоящие преступники пусть на свободе гуляют. И вы будете только рады!

Коля с брезгливой миной оторвал от своей футболки грязноватые, покрытые светло-рыжими волосами руки и оттолкнул соседа. Тот снова чуть не упал, но Лариса и Люба вовремя подхватили Геннадия.

– Наказания без вины не бывает, как говорил незабвенный Глеб Жеглов, – процедил Коля сквозь зубы.

– А ты знаешь? – заголосил Геннадий. – Ты знаешь, да? Ты там был? Баланду хлебал? На нарах парился? Я одиннадцать лет своей жизни ни за что отдал, за чужую вину, я все здоровье на зоне оставил, все зубы потерял, а ты чистенький, сытенький, у мамки с папкой за пазухой прожил и горя не знал, тебя небось, ежели чего, папка отмажет, а мы, простые люди, за чужие грехи должны срока мотать, конечно, за нас заступиться-то некому, никому мы не нужны, обыкновенные работяги, у нас ни денег нет, чтобы сунуть кому надо, ни блата, на нас можно всех собак повесить и галочку в отчетность поставить, дескать, раскрыли зверское убийство, душегуба с поличным взяли и под суд отдали. А я и тогда говорил, и сейчас повторю: я никого не убивал, я Надюшку мою любимую и пальцем не тронул. Только разве меня кто послушает? Всю жизнь загубили, молодые годы отняли, здоровье порушили, а теперь лишней рюмкой попрекаете? Такая, значит, ваша справедливость?

Слышать это было Любе невыносимо, чувство вины перед Геннадием, несколько притупившееся с годами, после его возвращения стало еще острее, чем много лет назад. Одно дело – просто знать, что невиновный человек сидит в тюрьме и ты ничем этому не помешал, хотя мог бы, и совсем другое – постоянно видеть его перед собой и слышать его полные горечи и ненависти слова. Тогда, одиннадцать лет назад, Люба даже предположить не могла, что это будет так трудно и так больно.

Она услышала шаги за стеной и поняла, что проснулся Родислав. Так и оказалось, муж спустя несколько мгновений, в халате, накинутом поверх пижамы, появился в комнате сына.

– Проснулся? – угрожающе произнес он. – Чего орешь? Колька, не стой, как истукан, видишь, Лариса не справляется. Давай, помогай.

Он первым подошел к Геннадию, отстранил Ларису и подхватил рвущегося в бой соседа. Высокому и сильному Родиславу не составило никакого труда удерживать пьяного мужчину в вертикальном положении, но вот заставить его идти ему одному было не под силу. Коля, скорчив презрительную мину, все-таки подключился к спасательной операции, и они вдвоем вытащили Геннадия из квартиры и поволокли на второй этаж: лифт пока так и не починили. Лариса, вполголоса ругаясь и причитая, шла впереди, подсвечивая темные лестничные пролеты при помощи спичек. Несколько раз группа чуть было не свалилась, но в конце концов все обошлось без травм. Соседа завели в квартиру и уложили на диван. Он еще порывался встать и найти выпивку, но Коля напоследок двинул его кулаком в грудь, чем заслужил неодобрительный взгляд отца.

– Спасибо вам, дядя Родик, – забормотала Лариса. – И тебе, Коля, спасибо. Вы меня простите, что так вышло, я не виновата, я не хотела, это все он, алкаш проклятый, сладу с ним нет никакого…

– Все нормально, детка, – ответил Родислав, – не переживай, не у тебя одной отец пьющий. Его можно понять, он столько лет отсидел, теперь никак не может адаптироваться к вольной жизни, ему после зоны кажется, что самое большое счастье в жизни – это поесть, выпить и выспаться. Это пройдет со временем. Надо только набраться терпения.

 

– Спасибо вам, – повторила Лариса сквозь слезы.

– Чего ты ее утешаешь? – сердито спросил Николаша, когда они с Родиславом поднимались по лестнице к себе в квартиру. – Тебе что, жалко его?

– Представь себе, жалко, – сухо ответил Родислав. – Тебе этого, конечно, не понять.

– Да уж конечно! – фыркнул Коля. – Где уж нам уж! Алкаша-тунеядца, уголовника, убившего свою жену, пожалеть – это вы с матерью первые. А о том, что у вас, между прочим, дети есть, вы вообще как будто забыли. Меня вы так не жалеете, как его.

– Жалеют несчастных и убогих. Разве ты несчастный и убогий? Разве ты нуждаешься в том, чтобы тебя жалели?

– Да нет, – усмехнулся Николай, – тут ты прав, это я загнул малость, жалость ваша мне на фиг не нужна, а вот помощь и понимание – от этого я бы не отказался.

– Какая помощь тебе нужна? Какое понимание? Тебе мало того, что мы с матерью с пониманием относимся ко всем твоим похождениям, к тому, что ты являешься домой среди ночи, не предупредив заранее, где ты и когда придешь, мы с пониманием относимся к тому, что ты волен в выборе знакомств, и не запрещаем тебе общаться со всякими сомнительными личностями, мы не талдычим тебе с утра до вечера о том, что играть в карты на деньги – это плохо и опасно, это не доведет тебя до добра, мы не пропиливаем тебе мозги насчет того, чтобы ты занимался нормальным чистым бизнесом и честно платил налоги. Мы с мамой исходим из того, что ты взрослый человек, тебе двадцать шесть лет и все эти азбучные истины ты отлично понимаешь сам, а если поступаешь по-своему, то это твой личный выбор, который мы должны уважать. Разве тебе мало того понимания, которое мы проявляем? Что еще ты хочешь, чтобы мы понимали?

– Ладно, убедил, – покладисто согласился Николаша, – понимания мне достаточно. А вот помощь не помешала бы.

– Какая именно? Денежная?

Родислав шел вперед, не останавливаясь, и разговаривал с сыном через плечо.

– Ну да, само собой. Если бы вы могли подкинуть мне тысяч пять «зелени»…

– Коля, опомнись, – Родислав остановился посреди лестничного пролета и повернулся к сыну, нависая над ним. – У нас нет таких денег, и тебе это отлично известно. Откуда мы, по-твоему, должны их взять? Машину продать?

– Вы же можете одолжить.

– У кого, позволь спросить?

– У Аэллы, у нее точно есть, она в деньгах купается уже много лет. Или у Бегорского, у него тоже наверняка есть.

– Ну, допустим. И как ты собираешься эти деньги отдавать?

– Да как все отдают! Прокручусь, заработаю. Да выиграю, в конце концов!

– Или проиграешь. Колька, ты вот насчет понимания что-то там такое говорил, так вот имей в виду: я тебя очень хорошо понимаю. Потому что я тебя очень хорошо знаю. Ни в какое дело ты эти деньги не пустишь, ты начнешь на них играть, и здесь результат никак не может быть гарантирован. Мы возьмем деньги в долг под честное слово и с конкретным сроком возврата, и если ты вовремя их не вернешь, нам с матерью придется отдавать долг самим. С каких денег? Где их взять? Ты об этом подумал?

– Пап, да не парься ты, Аэлла и Бегорский – свои люди, уж они-то точно с пониманием отнесутся к тому, что вы вовремя долг не отдадите, и не будут на вас наезжать, они же приличные люди, не бандиты какие-нибудь. Ты пойми, я могу одолжить деньги у серьезных людей, они дадут, но, во-первых, под проценты, а во-вторых, им нельзя будет вовремя не отдать – на счетчик поставят. Ты прав, гарантировать сроки возврата ссуды я не могу, поэтому у этих людей и не беру в долг. Ну ты можешь мне помочь один раз, а? У меня миллионное дело наклевывается! Жалко будет, если такую возможность перехватят.

– Что за дело? – нахмурился Родислав.

– Масло. Мне предлагают несколько тонн сливочного масла по смешной цене. И уже есть покупатели, которые это масло возьмут у меня в расфасованном виде за нормальную цену. Моя задача – найти деньги на покупку, снять ангар с холодильником и организовать расфасовку. Я все посчитал, даже с учетом затрат на хранение и фасовку прибыль получается огроменная! Я денег столько заработаю, что смогу начать собственный бизнес не с пустого места, и офис можно будет снять нормальный, в центре Москвы, и тачку взять, хорошую иномарку с минимальным пробегом. У меня есть знакомые с крепкими связями за границей, можно будет легко организовать совместное предприятие и качать валюту, – возбужденно говорил Коля. – Ты представляешь, какие перспективы открываются? И для всего этого нужна одна малость: чтобы вы с мамой мне немножко помогли, совсем чуть-чуть. Ну?

– Нет, – Родислав был непреклонен. – Я тебя люблю, ты мой сын, и я искренне хочу, чтобы у тебя все было в порядке. Но я слишком хорошо тебя знаю. Ни в какие басни о масле и прибылях я не верю. Ты будешь играть на эти деньги. Все, Николай, разговор окончен.

Он развернулся и продолжил путь наверх, в темноте осторожно нащупывая обутыми в домашние тапочки ногами ступени и крепко держась за перила. Коля, угрюмо надувшись, молча шел сзади, а дома сразу же ушел в свою комнату.

* * *

Камень напряженно слушал рассказ Змея, боясь упустить хоть слово.

– И что, так-таки и не дал денег? – спросил он.

– Не дал.

– Слава богу, – с облегчением выдохнул Камень.

– Это почему же «слава богу»? – заинтересовался Змей. – Ты считаешь, что Родислав поступил правильно?

– Абсолютно! Нельзя игроку давать ни копейки.

– А вдруг Коля просил действительно на дело, а не на игру? Тогда как?

– Все равно нельзя. Игрок – это характер, это состояние души, это судьба, если уж на то пошло. Даже если он собирается вложить деньги в дело, он это дело поведет так, как будто в карты играет, и все равно останется в проигрыше. У азартных игр свои законы, а у настоящего дела – свои, и как нельзя играть, опираясь на законы деловой этики, точно так же нельзя вести дела, опираясь на законы игры. Ни к чему хорошему это не приводит.

– Ну, в общем-то, верно, – согласился Змей. – Хотя мой многовековой опыт мне подсказывает, что не так все просто. То есть как философ ты, разумеется, прав, но…

– Что – «но»?

– Не знаю, – загадочно ответил Змей. – Там посмотрим.

– Так ты что же, дальше не смотрел еще? – с неудовольствием спросил Камень. – Что у тебя за манера останавливаться на самом интересном месте! Отвечай немедленно: смотрел или нет?

– Смотрел, – усмехнулся Змей.

– И что? Да не тяни ты! – рассердился Камень. – Ты мне своими замашками уже все нервы истрепал.

– Николаша одолжил деньги у серьезных людей и купил пятьдесят тонн сливочного масла. Снял место под хранение, правда, холодильника там не оказалось, вернее, он был, но через два дня сломался, пришлось за свой счет починять. Однако Коле удалось приобрести по дешевке установку для расфасовки, так что продукт можно было превратить в пачки очень быстро.

– Что значит – можно было? – не понял Камень. – Он расфасовал масло или нет? Ты можешь изъясняться более конкретно?

– Расфасовал, – вздохнул Змей. – А толку что? Пришел покупатель, проверил пару упаковок, а это оказалось не масло, а вовсе даже маргарин.

– А что, есть разница?

– И еще какая! Сливочное масло делают на молочных продуктах, а маргарин – на растительных. Вкус совсем другой, качество другое, и цена куда как ниже. Маргарин тому покупателю не был нужен, он приехал конкретно за маслом, ну, развернулся и уехал. А Коля остался с ангаром, набитым никому не нужным продуктом, да еще при сломанном холодильнике. Он, как ты понимаешь, кинулся сперва к продавцам псевдомасла, собирался права качать, дескать, как это так, обманули, не то подсунули, но их и след простыл. Он тогда побежал к людям, которые ему деньги в долг давали, так, мол, и так, обманули меня, подвели, вместо масла маргарин продали, а серьезные люди ему и отвечают: а чего ж ты, мил-человек, не проверил товар, когда деньги за него платил? Почему на веру взял? Думал, ты такой ловкий да удалый и тебя надуть никто не может? Вот как есть ты ловкий да удалый, так и возвращай долг в установленный срок вместе с процентами, в противном случае за каждый день просрочки тебе пеня будет накатывать, да немалая. Понурился наш Николаша, пригорюнился и отправился искать покупателей хотя бы на маргарин. Ясен пень, что прибыли с такого дела у него не будет, но хотя бы свое вернуть, чтобы долг отдать. А на маргарин охотников-то не находится, то есть они, конечно, есть, но цену готовы платить совсем не ту, какая Николаше нравится. У него же свой расчет, он заработать хочет. Про то, чтобы только свое вернуть, он как-то мгновенно забыл, как только на три километра от своих кредиторов отдалился. А тут еще арендодатель, владелец ангара, встал на дыбы, я, говорит, с тобой договор аренды заключил сроком на десять дней, ты обещал, что за десять дней все масло реализуешь и помещение освободишь, а ты его не освобождаешь, хотя уже месяц прошел. У меня другие люди в очереди на этот ангар стоят, я им твердо обещал, что они еще двадцать дней тому назад смогут его занять, договор подписал, аванс взял, а теперь что? Коля в ногах валяется, умоляет не выгонять, мол, товар лежит, куда его девать, а хозяин ангара уперся, мне, говорит, теперь тем людям неустойку придется выплачивать за невыполненные обязательства, так что с сегодняшнего дня цена аренды будет повышена, а нет – так выметайся со своим маслом куда хочешь. И деньги за то, что ты холодильник за свой счет починил, я тебе возвращать не собираюсь, тебе надо было – ты и починил, а мне без разницы. А время-то идет, проценты капают, счетчик тикает, серьезные люди постоянно намекают на всякие неблагоприятные обстоятельства, которые могут очень скоро в Николашиной жизни наступить, ежели чего.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33 
Рейтинг@Mail.ru