Эмигранты

Александр Олсуфьев
Эмигранты

Часть первая
(Оптимистичная)
Стакан

Если в стакане уровень жидкости располагается точно посередине, то про такой стакан можно сказать, что он, либо наполовину полон, либо наполовину пуст, всё зависит от настроения того, кто держит этот стакан в руках, при этом гражданин или, как в нашем случае, гражданка может подойти особенно ответственно к исполнению своих, нужно заметить добровольно взятых обязанностей, и заняться тем, что многократно измерит расстояние от края до уровня жидкости, проверяя и перепроверяя полученное значение. Можно также отойти в сторону и, обхватив худенькие плечи тонкими, нервными пальцами, критически щурясь, изучать объект на расстоянии, прикидывая и сравнивая что-то, или можно, в конце концов, просто крутить стакан в руках как угодно долго и, когда экспериментатор устанет, наконец-то, развлекаться таким необычным образом, вполне возможно он или она почувствует жажду и скорее всего сразу же решит для себя, что стакан всё-таки был наполовину полон, а сделав несколько глотков, спокойно вернет пустой сосуд на стол, и забудет о нём, занявшись неотложными делами своими.

Совсем другое дело, когда мы держим в руках стакан пустой. Может быть тот самый, что был оставлен на столе до нас, из которого всё содержимое, до последней капли, кто-то, мучимый сомнениями и одновременно жаждой познания, выпил или просто проходил мимо по делам своим и, перевернув неаккуратным движением, вылил на землю, а может какой-нибудь другой стакан попадёт нам в руки – это не важно, стакан остаётся пуст и, как не крути его, как не смотри сквозь граненое стекло на свет, как не три его в ладонях, сам по себе он никогда не наполнится ни водой, ни вином.

Однако интуиция наша, интуиция человеческая, подсказывает нам и помогает ясно представить, что сей сосуд всё-таки когда-то был полон, потому что он для этого и был изначально изготовлен или создан, а не для того, чтобы стоять пустым и служить местом погребения мух. И был заполнен не наполовину, а по края или по самое горлышко, что косвенно указывает на то, что были времена сытости и процветания. Были… Но прошли…

И что же теперь делать с этим стаканом? Или что же делать, стоя рядом с этим стаканом? Вопрос такой же древний, как род человеческий. Вопрос, на который никто так и не смог до сих пор дать вразумительного ответа, особенно тому, кто задавал его.

Что делать?

А кто его знает…

Но что касается советов, как лучше что-то сделать, как повыгоднее всё обстряпать и как не попасться при этом, как побыстрее сделать то-то и то-то, и как незаметнее уйти после этого, исчезнуть, так сказать, со сцены, как … ну и так далее, то здесь их просто избыток, советов этих.

Вы уж и про стакан забудете, и про стол, на котором он стоит, … – про всё забудете, слушая, что вам разные бойкие и болтливые людишки, жадные до чужого внимания, рассказывают, описывая разные ситуации якобы из своего жизненного опыта – этакие экспериментаторы, натуралисты. И начнете представлять как бы вы повели себя при таких обстоятельствах, при других обстоятельствах, что бы сделали, а что бы не стали делать, где бы наполнили стакан водой, а где можно налить туда вина, что делать со столом, на котором стакан этот стоял: продать, выбросить или отдать реставратору, как поступить с домом, где стол стоял, нужно ли продавать, чтобы уехать далеко и надолго или оставить в качестве покинутого «родового гнезда», куда можно вернуться, если жизнь и дела там не сложатся подходящим образом и что делать с деньгами, если всё-таки решитесь избавиться от дома, во что их повыгоднее вложить и как не потерять совсем…

И, в конце концов, запутаетесь в советах и чужом мнении и вообще забудете зачем сюда пришли.

Вам могут надавать столько советов – устанешь слушать. И что же? Верить всем и каждому? Ещё чего! Слушать нужно только самого себя, чтобы потом не обвинять себя же в излишнем легкомыслии и доверчивости.

Но как удержаться от того, чтобы и самому не дать несколько советов. Это же так заманчиво, так соблазнительно направить другого туда, куда бы сам не осмелился пойти и понаблюдать за ним, как он будет выкручиваться из сложившейся ситуации. Смотреть, стоя в стороне, смотреть из зрительного зала с безопасного для себя расстояния.

Вот и мы, поддавшись соблазну «поучительства», не будем нарушать сложившегося и устоявшего правила и потому вот вам наш совет – а делайте со своим пустым стаканом то, что вам захочется, распоряжайтесь им, как подскажет чутьё ваше и интуиция ваша, в любом случае не ошибётесь.

Глава 1

Кажется, отпуск начинается

Женька посильнее уперлась плечом в высокую, скрипучую, неподатливую от собственной значимости и веса конторскую дверь, протиснулась в образовавшуюся щель и вышла на улицу. Стоя на тротуаре, подозрительно посматривая на небо, с наслаждением вдохнула прохладный, влажный воздух, чистый и прозрачный после прошедших дождей, прибивших к земле и смывших, пусть на время, стойкую городскую пыль и копоть. Вытянула руку ладонью вверх, перевернула ладонь, проверяя капает или нет. Подняла воротник, пальцами прижав его поплотнее, и, аккуратно обходя лужи, с отражающимися в них неверным светом уличных фонарей, поспешила к входу ближайшей станции Метро.

Три дня непрерывно шёл дождь.

Серое небо, тяжелое от собравшейся над головой воды, было похоже на мокрую, нахлобученную по самые уши шляпу, по опущенным полям которой за шиворот стекали примерзкие холодные ручейки, а из-под краев с бахромой из дрожащих капель на мир глядели глаза сонные и безразличные ко всему, кроме простого, сухого и теплого уголка на диване среди мягких подушек под шерстяным пледом. И шляпа эта висела над городом, почти касаясь крыш домов, не пропуская ни одного солнечного лучика, превратив день в бесконечные сумерки, начинавшиеся и заканчивающиеся густым ночным мраком.

На четвёртый день случилось чудо – с запада подул сильный ветер и, не без труда, снёс прочь мокрое покрывало, оставив за собой обрывки облаков с лохматыми, обвисшими краями, стремительно убегавшие на восток, словно напуганные, заблудившиеся и отбившиеся от стада. Скрывшееся за изломанной линией крыш солнце в отместку за то, что так долго прятали от него землю, посылало вдогонку улетающим облакам последние лучи, предупреждая, наверное, чтобы не возвращались более, и подсвечивало их снизу, окрашивая в сочные, багровые тона.

Женька взглянула мельком на небо и то ли от предчувствия скорых перемен, то ли от таких непривычно ярких, противоречивых красок, раскинувшихся по всему небу, почувствовала легкую тревогу и ускорила шаг.

Сегодняшний день для неё был особенным и не только потому, что погода изменилась наконец-то в лучшую сторону, но и потому, что сегодня у Женьки был последний рабочий день. Последний день перед долгожданным, всецело заслуженным, глубоко выстраданным отпуском, который ей вначале, как это водится за подавляющим большинством контор, местное начальство не хотело давать вовсе, ссылаясь на высокую загруженность навалившимися из неоткуда сомнительными проектами и разнообразными, срочными заданиями, что были спущены с какого-то таинственного «верха», а потому требовавшие скорейшего исполнения. Но в подобном лихорадочном состоянии контора пребывала почти всегда. Ну, за исключением редких передышек, когда начальство, словно сговорившись, подобно вороньей стае, раскаркивая прощальные указания направо и налево, становилось на крыло и улетало густой кучкой в далёкие края, наслаждаться сказочными красотами и волшебным сервисом дорогих отелей на каком-нибудь экзотическом морском берегу.

За тем и живут, наверное… Других причин для существования пока что обнаружить не получалось.

Стоило начальству покинуть заветные пределы, как в опостылевших стенах начиналась новая жизнь, более легкая, непринужденная. Всё как-то оживало, а местами и расцветало. Сотрудники становились более общительными, скованность и замкнутость – естественная защитная реакция простого служащего в рабочие часы, растворялись неизвестно где, но не исчезали полностью, тем не менее, возвращаясь с приездом нелюбимых персонажей. Такое странное, облегченное состояние и на делах сказывалось положительно – без противоречивых указаний и туманных оговорок всё исполнялось проворнее, нужный результат получался быстрее.

Повадки этих начальников были изучены давным-давно и использовались смышлёными подчиненными по собственному усмотрению и для личной выгоды. А также достаточно хорошо был изучен сравнительно примитивный образ мыслей руководства, постоянно озабоченного своей переменчивой судьбой, страдающего хронической некомпетентностью, путающего всё и вся, а потому оставляющего для рядовых, исполнительных и честных во вред себе (а разве бывает по-другому) сотрудников постоянный и широчайший простор для творчества в стенах этой, а равно и других, похожих как близнецы-братья и сестры, контор.

Женька же проработала в том заведении за массивной и неподатливой дверью достаточно долго, чтобы не верить ни льстивым уговорам, ни пустым обещаниям обязательной премии по закрытии проекта, и тем более уж не верить соблазнительным перспективам зимнего отдыха. Не отреагировала она и на скрытую угрозу, прозвучавшую со стороны начальства, пообещавшего припомнить подобную неуступчивость при следующем сокращении штата, и всё же настояла на своём.

Женька упрямо, без грубости, без унизительных упрашиваний, с настойчивостью человека уверенного в своей правоте и требующего свое, честно заработанное, шла к цели и добилась отпуска, правда не тогда, когда ей этого хотелось, а спустя почти два месяца, но, всё же, она победила.

Однако сейчас, возвращаясь домой, обходя старательно, по краю, лужи с пляшущими в них искорками отражений огней города, она не чувствовала ни ликования, ни особенной уверенности в том, что сделала всё правильно, а лишь вяжущее, липкое ощущение накопившейся во всём теле усталости и ноющую головную боль, вызванную, по-видимому, резкой сменой погоды.

 

Совершенно машинально, двигаясь с автоматической точностью запрограммированного аппарата, который проделывал сотни и сотни раз одну и ту же операцию, она присоединилась к массе спешащих по домам горожан, выкатившуюся на тротуары из дверей бесконечных контор. Сотрудников и сотрудниц, коллег, специалистов и менеджеров – таких же, как она условных производственных единиц, учтенных при составлении бюджетов организации, как необходимые расходы.

Какая-то крохотная часть её мозга уверено вела её в этой толпе, выбирая среди десятков шевелящихся и сутулившихся спин свободные и безопасные направления, стараясь идти вдоль той стороны, где было меньше всего народу, обходя замешкавшихся, уворачиваясь, чтобы не задеть и не касаться идущих рядом. Одновременно с этим, другая часть её мозга, существенно крупнее первой, продолжала вести боевые действия против обнаглевших менеджеров отдела поставок, с которыми до последней минуты так и не удалось справиться. Ещё одна часть всё того же мозга настоятельно советовала плюнуть на них на всех, ибо бороться с этими людьми – всё равно, что кричать на водопад, чтобы он перестал брызгаться и шуметь, и, продолжая эту тему, в который раз она объясняла самой себе же, что вся эта возня не стоит и самого крохотного мгновения её жизни. Но, в то же самое время, эта часть мозга, самая прогрессивная, судя по всему, выстраивала перед её внутренним взглядом список того, что необходимо взять в отпуск для себя и, что важнее всего, для её восьмилетнего сына Кольки, кто сейчас, скорее всего, сложил уже вещи в чемодан, те которые ему показались наиболее подходящими и в том порядке, который ему представился правильным и с нетерпением ожидает возвращения матери, сидя у окна, прижавшись носом к стеклу и выглядывая, как воробей, во двор.

Мысленно выставляя плюсики и минусы против каждой позиции своего списка, Женька думала:

«Кажется всё, что нужно, уже куплено… Колькины плавки и шорты, шлёпанцы уложены в чемодан. Мои купальники, юбки, шорты, брюки – всё там. Его тёплый свитер и куртка – говорят, там вечером может быть прохладно – тоже сложены. Для себя бы не забыть захватить кофту и куртку. Ах, да! Совсем из головы вылетело, нужно зайти в аптеку, купить аспирин и ещё кое-что из лекарств. Что же, что же ещё? А так, кажется, всё. Билеты, паспорт, приглашение из отеля – всё мне передали. Ну и хорошо. Вот и славно» – подвела итог Женька.

В вагоне метро было как всегда тяжело и душно, но, несмотря на это, все окна оставались закрытыми. Тонкий, вялый сквознячок начинал извиваться где-то в начале вагона, но быстро исчезал среди десятков человеческих тел, выстроившихся спина к спине и мерно раскачивающихся в такт движения поезда, который несся в темноте туннелей, отсчитывая одну остановку за другой.

Женьке повезло. Какой-то молодой человек почему-то уступил ей место – событие само по себе весьма заурядное, но довольно редкое в сутолоке городской подземки.

Женька вяло поблагодарила его, но не отказалась. Стараясь припомнить, не встречались ли где раньше, она уселась, поджав ноги, прижав к себе сумочку и пакет с покупками. Может быть, хорошо забытое давнее знакомство. Нет, слишком молод для знакомого, да и лицо чужое: нос какой-то длинный, бородёнка куцая пробивается…

«Не люблю, не нравятся бородатые… Мужчины… Дома и так сору на полу много, а от таких ещё и шерсть, наверное, клубками по углам лежит, на сквозняке перекатывается…» – неприязненно подумала она.

Вообще-то, Женька старалась не садиться в поездах метро. Пригревшись и расслабившись, её неизменно укачивало и начинало клонить ко сну, а спать в подобных местах, во-первых, не очень комфортно, во-вторых, так и просто опасно. Она несколько раз была свидетелем того, как у дремлющих пассажиров выхватывали из рук сумки или срывали дорогие шапки, но что поделаешь, в этом городе находится место и жертвам, и преступникам. А у этого парня лицо выглядит нормальным, не жестоким и не хитрым. Хотя, кто его знает – чужая душа потемки…

Женька вздохнула и вспомнила как вначале бабушка, а затем мама с убаюкивающей настойчивостью поучали её – молодую, доверчивую девчонку, что не стоит принимать от чужих людей подарки и негоже одаривать незнакомцев. Кто знает, чем это может обернуться? А у тебя самой проблем мало? Тебе нужно ещё что-то?

Но кто же прислушивается к советам старших, все ищут свой бугорок повыше, чтобы забравшись на него, скатиться вниз, набив себе при этом как можно больше шишек.

Вот и она не упустила такой соблазнительной возможности поиграть со своей жизнью. И когда весь мир напоминал ей яркую, солнечную, приветливо улыбающуюся мордашку, она, не думая особенно и не сомневаясь ни сколько, приняла из рук молодого, высокого и, как ей казалось, красивого человека предложение, при этом ещё нетерпеливо притоптывала ножками и подарила ему всё, что бережно сохраняла, и, конечно же, всё это закончилось ровно так, как и предупреждали дорогие её сердцу родители: череда жестких скандалов и горькие подробности давно ушедшего в прошлое развода.

Но сейчас по-другому не получалось, от усталости ноги подкашивались, хотелось закрыть глаза и забыться, а потому, скромно потупив взгляд, села на освободившееся место.

За последние дни, прямо перед отпуском, прибавилось и суеты, и беготни, и бестолковых хлопот, будто плотину где-то прорвало. Коллеги дружно, словно сговорившись, как муравьи подтаскивали бумаги с утра до вечера, и каждый, с плохо скрываемой завистью, хитро щурясь, осведомлялся: а когда же в отпуск, да куда собралась, да насколько, да подготовилась ли она и как подготовилась, как намеревается потратить бесценное свободное время? И, получив на всё утвердительный ответ, уходили за новыми пачками документов. Но и эти дни закончились, уплыли безвозвратно в прошлое, как мусор, что крутится в воде, цепляется за всё подряд, стараясь остаться на берегу, но всё тщетно – поток времени слишком сильный, сносит драгоценные деньки без следа.

Женька подняла глаза и еще раз взглянула на молодого человека, которого плотно стоящая толпа прижала к её коленям, тот смущённо отвёл взгляд в сторону. Достав из пакета потрёпанный детектив, она раскрыла на странице с загнутым уголком и, склонив над книгой голову, постаралась сосредоточиться на чтении, напрасно стараясь вспомнить о чём же там идёт речь, где с изощрённой иронией, чуть ли не на каждой десятой странице автор раскладывал для своих читателей свежий труп. Строчки бежали перед глазами, но смысл прочитанного ускользал, словно туман, а в голову, отталкивая друг друга, наперегонки лезли всякие унылые мысли.

«Надо же, всё ещё смотрит. Лучше бы вон ту девицу изучал. Она и пофигуристей будет и помоложе… Да, пока что смотрят, но скоро перестанут…» – успокоила себя Женька. – «Года через два такой жизни я совсем стану похожа на старую ведьму с косматой, нечесаной головой, морщинистой, увядшей кожей, заваленной по самую макушку серыми, никчемными бумагами. Погрязну, утону в конторских интригах и не буду думать ни о чем и ни о ком более, кроме как о своём безмозглом и хамском начальстве».

Женька поёжилась как от озноба, хотя в вагоне было душно и жарко. Сокрушённо вздохнула:

«Не хочу… Не хочу! И не смогу. Надо будет что-то придумать. Но нужны деньги, деньги, деньги. А то, как нам с Колькой прожить?»

Женька перевернула страницу, потом наугад защипнула почти половину, и, открыв где-то на середине, задумчиво провела по листам ладонью.

«Да, как нам прожить? Приходится надеяться только на себя. Надолго ли хватит? Вот вопрос. Ладно. Потом придумаю. Что сейчас голову ломать, всё равно никаких идей нет. Нужно думать об отпуске. Сейчас у меня отпуск. Можно спать, сколько захочется, и утром не бежать, как ошпаренная, сминая каблуки, толкаясь в толпе. Не придётся угодливо раскланиваться в конторе с утра пораньше перед теми, кого уж и видеть не могу без содрогания, не придётся носиться по кабинетам начальства, натыкаясь каждый раз на слюнявые взгляды. Хорошо-то как! Наверное, так и выглядит жизнь в раю. Спишь себе до полудня, а то и дольше…

Спать до полудня?..

Нет, дорогуша, ничего у тебя не получиться. У тебя самолёт через несколько часов, а вещи ещё не собраны, и кто знает в каком состоянии прибывает сейчас чемодан. Колька, наверное, собрал его по-своему, игрушки свои сложил на дно и прикрыл полотенцами. А то, что спать хочется – так это ерунда, перетерпим. И не такое терпели. Если всё нормально сложится и мы долетим без приключений, то отсыпаться буду уже у моря, под шум прибоя, под шорох волн по песку, а тихий ветерок, приподняв край занавески, принесёт с собой запах водорослей и морской воды. Как здорово! Для этого можно и усталость перетерпеть, и хамство конторское».

Женька подняла голову и осмотрелась. Молодой человек исчез, по-видимому, сошёл раньше. Просто, погружённая в свои невесёлые мысли, она этого не заметила, а сейчас его место заняла какая-то тучная тётка. Она с угрожающим видом нависла над Женькой, прижимаясь всё плотнее и плотнее к её коленям, наступая на ноги и давая понять, что пора бы и место уступить пожилой, измученной жизненными невзгодами женщине. Женька немедленно опустила глаза и, упрямо поджав губы, принялась читать, перебирая слова в громоздких фразах и изо всех сил стараясь собрать смысл с потрёпанных страниц. Ей оставалось проехать ещё две остановки.

Открыв ключом дверь своей маленькой двухкомнатной квартиры первое, что она увидела – это Кольку. Он с деловым видом вырулил из-за угла, на вытянутых руках, почти под самый подбородок, нёс высоченную стопку разноцветных банных полотенец. На секунду Колька задержался перед дверью и важным голосом произнёс :

– Привет, Ма!

Развернулся и, шлёпая по полу тапочками, зашагал в комнату.

– Собираемся, значит? – спросила Женька, с нежностью смотря в след ему.

– Собрался уже. Чемодан упаковал и закрыл. Вещи наши сложил. Осталось вот – несколько полотенец, но они туда не влезают, – послышалось из комнаты.

– Молодец-то, какой! А ты ел? Я тебе утром оставила на плите… – настроение у Женьки поднялось. Она всегда чувствовала себя лучше и увереннее, когда возвращалась домой, в свой мир, в мир наглухо закрытый от чужих, построенный по её правилам, в соответствии с её желаниям и по её возможностям, пусть и очень скромным, где доминирующим правилом, к сожалению, было правило жёсткой экономии. Мир, где всё было просто и рационально, уютно и всё находилось под рукой.

Ну и пусть, что здесь нет роскоши и ярких, модных, дорогих вещей! Хотя, что душой кривить, иногда, стоя напротив витрин и с интересом разглядывая понравившуюся, изящно подсвеченную вещь, хотелось побаловать себя элегантной безделушкой, но, присмотревшись повнимательнее к ценнику, подвешенному на тонкой ниточке, Женька начинала удивленно оглядываться по сторонам в надежде, что и другие обратят внимание на сию глупость. Вот это, пусть и кругленькое и на изящной ножке, но за столько!.. Однако всем проходящим выставленный за стеклом предмет был неинтересен, никто не останавливался рядом и не округляя глаза от удивления и возмущения, не бормотал, что мир сошёл с ума, что все спятили и жадности человеческой нет предела. Люди с озабоченным видом продолжали спешить мимо по своим делам, и Женька, поёжившись от смущения и от ощущения своей крохотности и беззащитности перед теми цифрами, выведенными аккуратным подчерком на куске картона, молча отворачивалась и уходила прочь.

Пусть обстановка в квартире была скромной и даже бедной. Не важно! Добровольным оценщикам вход сюда закрыт, потому что здесь, в этой маленькой квартирке, единственными хозяевами были они с Колькой, и никто другой не имел права указывать им как и что делать, никто не осмеливался указывать им когда начинать и во сколько заканчивать, никто не мог поднять здесь голос или, размахивая руками, отдавать указания, рассуждать с самодовольным видом как нужно жить и объяснять, почему это столько стоит. Достаточно того, что ей приходилось терпеливо выслушивать всё это прямо или в потоке сплетен с утра до вечера в конторе. Но сегодня это закончилось, закончилось на время благословенного отпуска. Какое, всё-таки, счастье!

«Однако, что он там насобирал?» – Женька прошла в комнату, остановилась на пороге и с одного взгляда оценила размеры разрушений, и прикинула объём восстановительных работ.

Посредине, на полу покоился пузатый чемодан, запертый и перетянутый ремнями, а вокруг: на диване, на спинках стульев, на кресле, на столе и под столом, на телевизоре были разложены майки, шорты, полотенца, рубашки, брюки, обувь – всё, что терпеливый, повидавший на своём веку и привычный к жёсткому обращению чемодан отказался принять внутрь. Колька сгрузил полотенца на диван и сел рядом, болтая ногами.

– Так. Значит собрались. А что же ты мой купальник не положил? – Женька подошла к креслу и сняла разноцветный купальник со спинки. Обернулась и заметила свои летние брюки на стуле. – А про брюки забыл?

 

– Ма! Чемодан-то маленький, – начал оправдываться Колька. – Я наши летние вещи положил туда. Мы же на юг едем. Зачем там брюки?

– А вдруг, вечером похолодает? Будем мерзнуть? – Женька присела на корточки у чемодана и принялась расстегивать ремни. – Посмотрим, что здесь у нас такое.

Откинув на сторону крышку, под тонким слоем вещей, состоящим из пары полотенец, нескольких маек, шорт и её второго купального костюма, она обнаружила целый склад игрушек, что предполагалось контрабандой перевезти на берег теплого моря, а именно: огромный катер, по диагонали занимавший почти всю длину чемодана, два пластмассовых пистолета, десятка полтора солдатиков и одноухий, потертый плюшевый мишка, подаренный Кольке в возрасте одного года, и без которого он наотрез отказывался ложиться спать, путешествовавший с ними всюду как третий член семьи, и который безо всяких сомнений уже обрёл свойства талисмана.

– Это тебе зачем? – Женька извлекла модель катера и, держа её в обеих руках, с интересом разглядывая замысловатые палубные надстройки и всякие пластмассовые приспособления.

Почувствовав, что его тайному складу контрабандных игрушек наступает конец и что пришло время защищаться, Колька перестал болтать ногами и обиженно загнусил:

– Ма, мы же на море едем. Хотел испытать его там. А то я его в ванне от одного бортика к другому вожу, вожу… – разочарованно бубнил Колька. – Неинтересно в ванне катать его. Он там еле-еле помещается. Думал на море попробовать.

– Ничего не получится, дорогой. Во-первых, там, куда мы едем, случаются очень высокие волны и катер твой может утонуть, а это подарок дедушки, во-вторых, там много настоящих катеров и яхт. Посмотришь на них. Они красивые. А если повезёт, то и покатаемся. А, в-третьих, он просто тяжёлый, и занимает много места. Нет, эту игрушку мы не берем, – Женька решительно отложила модель в сторону.

– Так! Теперь вот это, – она взяла в обе руки по пистолету. Прицелившись в люстру, улыбнулась и спросила. – Ожидаем нападения на самолет или ты думаешь, пираты высадятся на берег?

Колька, надувшись как мышь, сидел молча и обиженно сопел.

– Что молчим?

– А может и нападут? Вдруг нападут? Как защищаться-то?

– Нет. Мне кажется, что всё обойдётся. А в самолёт с твоим вооружением не пропустят, подумают, что ты террорист, да и в гостинице долго объяснять придётся. Однозначно – не берём! – решительно заявила Женька и переложила пистолеты туда же, где на полу, накренившись на левый борт, лежал катер. На дне чемодана, вытянув потертые плюшевые лапки и весело поблескивая глазками-пуговками, остался лежать одноухий медвежонок.

– Ну а этот гражданин поедет с нами. По поводу его кандидатуры у меня нет возражений … – Женька переложила одноухого медведя в угол чемодана и подумала, что казённый, конторский язык настолько проник в её речь, что даже с Колькой она начала объясняться этими корявыми, угловатыми, жёсткими фразами. Нужно последить за собой. Нечего таскать всякую гадость, тем более в отпуск едем, можно и расслабиться. – Всё! Таможенный досмотр закончен.

Поняв, что его тщеславным планам показать всему миру свои лучшие игрушки пришёл конец, и, зная по опыту, что с матерью лучше не спорить, Колька сполз с дивана. Хлюпая носом, сгрёб не прошедшие проверку игрушки и потащил их к себе в комнату.

Конечно, если бы не жёсткие правила определённые не менее жёсткими, а порой и исключительно жестокими обстоятельствами, то Женька позволила бы сыну взять с собой не одного лопоухого медведя, а полный ящик игрушек. Пусть веселится, ведь время летит так стремительно, что скоро, очень скоро, эти игрушки станут ему не нужны и разноцветные машинки, большой катер, из-за которого он сейчас бродит из одной комнаты в другую, не поднимая глаз и обиженно оттопырив губы, все те самолёты, вертолёты, солдатики … всё это обретёт реальные формы и размеры, станет мощнее, стремительнее, дороже и опаснее. А тут ещё оружие…, а об этом вообще не хочется думать. Что ж, правила действуют и им следует подчиняться.

Правила, правила… Везде правила. На улице правила, в конторе еще больше правил, в собственном доме тоже правила. И почти все какие-то чужие, навязанные откуда-то извне. Некоторые со смыслом, но таких мало. Другие – бессмысленные, как их не крути, но за ними чувствуется чья-то жесткая, жадная рука, подгребающая под себя всё, а с владельцами этих рук лучше не спорить и не конфликтовать. Силы неравные. Приходится подчиняться, но неохотно, сопротивляясь на каждом шагу, а потому и дома появляются свои правила, чтобы уберечься, чтобы не потратить лишнего, чтобы сохранить здоровье. Без них, без правил, как-то не получается.

– Значит, возьмем одного медведя? – Женька проводила взглядом сына, который с понурым видом, шлёпая разношенными тапочками по полу, таскал из своей комнаты вещи, раскладывая их на диване. Женьке стало до слез его жалко, но и тащить через границу в чемодане целый арсенал совсем не хотелось – Колька, а где твой водяной пистолет?

– Какой ещё водяной пистолет? – недовольным голосом, не оборачиваясь, переспросил он.

– Ну, тот, что мы купили в начале лета.

– Разноцветный, что ли? В шкафу… Наверное…

– Тащи сюда! Зачем тебе эти, – она брезгливо отпихнула контрабандное оружие подальше от себя. – Они ничем не стреляют, они тяжелые, в воде тонут, а из того ты можешь попасть в краба или в рыбу струёй воды. Это же здорово! Представляешь, струёй попасть в бегущего краба, а он от неожиданности перевернётся на спину и начнёт дрыгать ногами. И в море ты сможешь с ним купаться. С ним можно играть на пляже с другими ребятами.

Колька остановился и задумался, представил себе, как будет охотиться на крабов, ловко перепрыгивая с камня на камень. Сразу было видно, что идея ему понравилась, но гордость не позволяла немедленно отказаться от своих планов, нужно было поторговаться, требовалось потянуть время.

– Ма, но он разноцветный. Девчачий.

– Никакой он не девчачий, – отмахнулась Женька. – А разноцветный пистолет легче найти в песке, если забудешь его где-нибудь. Неси, неси! Это то, что нужно.

Продолжая изображать недовольство, Колька ушёл к себе в комнату.

«Только бы он не был сломан», – думала Женька. – «Но, кажется, этим летом он им не пользовался».

Колька быстро вернулся, неся в опущенной руке яркий пузатый пистолет.

– Вот, он… – протянул его матери.

Женька бережно взяла, осмотрела со всех сторон. Вроде цел. И то хорошо, и стоит недорого, а если забудет где – не страшно, новый купим, и положила в угол чемодана, рядом с медвежонком.

Зная по опыту, что с матерью в таких ситуациях спорить бесполезно, а хныканье, слёзы, жалобы на нелюбовь и на несправедливость ни к чему, кроме раздражения не приведут, Колька смирился, а вскоре, в суматохе сборов и вовсе забыл о своих планах, на что, впрочем, Женька и рассчитывала, потому что знала своего сына как никто другой. Но в отношении себя сейчас она не была уверена, сомневалась, что под гнётом накопившейся усталости сможет терпеливо объяснить сыну скучные правила перелёта и не сорвётся где-нибудь на полпути, и не скатится в гнев, и не повыкидывает всё из чемодана. И тогда пришлось бы Кольке ехать к морю без всего: и без солдатиков, и без оружия, и даже без медведя.

Хотя Женька была человеком отходчивым и, спустя уже несколько минут, начала бы переживать о случившемся, и первая пошла бы мириться с сыном, но подобная вспышка гнева могла испортить впечатление об отпуске с самого первого дня, а что начинается криво, то и растёт далее непонятно как. Поэтому немного хитрости, чуть– чуть понимания, капельку терпения и сборы в дорогу продолжились в обычном, можно сказать, спокойном ритме, если такое вообще бывает.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25 
Рейтинг@Mail.ru