Похищение Европы

Юлия Маркова
Похищение Европы

На ступенях папского дворца обозначилось какое-то шевеление. Гляди-ка, ведь точно – идут прямо к нам. В середине сухонький такой мужичонка в очках, весь в белом с золотом, а вокруг него – спутники в черных сутанах с красными поясами и красными шапочками. Это что же – навстречу нам, советским осназовцам-десантникам, вышел сам Папа со всем конклавом?! Да обалдеть не встать! Процессия приблизилась к нам вплотную, и сопровождавший нас падре Еугенио опустился на колени. Но я, товарищ Мария, а также мои бойцы остались стоять на ногах, ибо нам, коммунистам, невместно вставать на колени хоть перед кем, даже перед Папой Римским, который считает себя чуть ли не наместником Бога на земле. Подойдя к нам совсем близко, Папа положил руку на голову падре Еугенио, как бы благословив его за труды, а потом посмотрел на нас: таких красивых, неколенопреклонённых и суровых, стоящих перед ним в полном боевом снаряжении. Мария быстро произнесла фразу по-итальянски, в которой я опознал только свою фамилию, Папа кивнул и поднял руки, перекрестив нас всех в воздухе, и что-то длинно и цветисто сказал в ответ.

– Он говорить, – шепнула Мария, – что благодарит тебя и твоих людей за спасение от Врага Всего Человечества. Теперь он думать лучше о коммунист, чем это быть раньше.

Договорив, Папа еще раз поднял руку в благословляющем жесте, а потом медленно пошел мимо моих бойцов, на ходу вглядываясь в их лица. Не знаю, что он там хотел увидеть, но лицо у него было вполне довольным.

6 апреля 1943 года, 11:15. Третий рейх, Бавария, резиденция Гитлера «Бергхоф».

Присутствуют:

Фюрер и главнокомандующий германской нации – Адольф Гитлер (Шилькгрубер);

Великий магистр и Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер;

Руководитель абвера адмирал Вильгельм Канарис;

Начальник Верховного командования Вермахта (OKВ) – генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель;

Начальник Верховного командования Люфтваффе (ОКЛ) – генерал-фельдмаршал Альберт Кессельринг.

Гитлер, возбужденный как бабуин во время гона, ворвался в комнату для совещаний, где его уже ожидали подельники.

– Скажите, господа, вы знаете о событиях в Италии? – вскричал он прямо с порога, потрясая в воздухе скомканным бланком радиограммы.

– Я слышал в утреннем сообщении по радио только несколько последних слов, – меланхолически произнес Кейтель. – Вроде бы дуче подал королю прошение об отставке по состоянию здоровья. В последнее время у него стало плохо с нервами. Но пока достоверно не известно, принял король его отставку или нет.

– Это вполне достоверно, Вильгельм! – вскричал Гитлер. – Дуче ушел в отставку, а маршал Бадольо возглавил правительство. Мой друг дуче ушел в отставку, вы понимаете?! Теперь мы не можем полагаться на Италию так, как полагались на нее раньше! Мы теперь вообще не можем на нее полагаться!

– Дуче ушел в отставку по собственной инициативе, мой фюрер? – поинтересовался Кейтель.

– В том то и дело, что нет! – взвизгнул Гитлер, топнув ногой. – Видимо, это случилось по настоятельной просьбе короля, на которого, в свою очередь, давил его двор, пораженный верой в проклятого распятого еврейского бога. Да и сам король тоже, как говорят, добрый католик, а потому сделает все, что прикажет ему главный жрец еврейского бога Римский Папа.

– Мой фюрер, – спросил Кессельринг, – я не ослышался – вы сказали, что итальянское правительство возглавил маршал Бадольо?

– Да, мой добрый Альберт! – вскричал Гитлер. – Маршал Бадольо возглавил итальянское правительство, а он злейший враг Рейха и арийского бога. У нас на Сицилии расквартирована целая бомбардировочная эскадра, и теперь нам надо немедленно решить, каким путем мы сможем вернуть наших людей на материк!

– Мой фюрер, – встревожился Кейтель, – необходимо немедленно выяснить, продолжат итальянцы воевать или бросят оружие?

– Маршал Бадольо говорит, что Италия продолжит сражаться, – воскликнул Гитлер, – но я знаю, что это чистейшее предательство! Переворот, отстранивший дуче от власти, был скоординирован с русскими большевиками, ведь после того как это случилось, они высадили десанты на юге Италии. Итальянская армия деморализована предательскими действиями короля и его прихвостней, и опускает руки перед вторгшимися большевиками, не оказывая им никакого сопротивления. В крупных итальянских городах творятся беспорядки, деструктивные и пробольшевистские элементы вышли на улицы. Они требуют суда над дуче, проклинают короля и маршала Бадольо (которые, уже, кажется, не управляют страной), вместе с тем толпы на улицах восхваляют Сталина и большевиков, а также своего Римского Папу. Нам должно быть совершенно ясно: переворот, свергнувший дуче – это чистой воды предательство Рейха! Я просто все еще жду, когда наши люди в Италии разыщут дуче и сообщат, что вышли с ним на связь. Я хочу, чтобы он был немедленно спасен и доставлен в Германию.

– Мой фюрер, – сказал Кессельринг, – если больше нет никаких сомнений, остается только отдать приказ нашим частям, находящимся в Италии, войти в Рим, арестовать и расстрелять короля, Папу, маршала Бадольо и всех, кто был замешан в измене…

– Поздно, мой добрый Альберт, – с мрачным видом ответил Гитлер, – я уже думал насчет того, чтобы отдать такой приказ, но из нашего посольства в Риме пришло сообщение, что вчера вечером в столицу Италии вступило крупное большевистское десантное соединение, высадившееся в Бари утром того же дня. Картина напоминала случившееся при захвате большевиками Хельсинки, Стокгольма и Копенгагена… Быстрота и натиск русских – и почти никакого сопротивления со стороны итальянской армии. Римская же чернь, как доложили из нашего посольства, встретила большевистские части с восторгом.

– Мой фюрер, – вскричал потрясенный Кейтель, – как такое могло произойти, ведь между Бари и Римом по дорогам почти четыреста пятьдесят километров?!

– Дело в том, – вкрадчиво сказал адмирал Канарис, – что русские десантные части особого назначения обычно перемещаются на особых машинах, способных с большой скоростью двигаться либо над водной поверхностью, либо над ровными участками суши – например, по мощеным дорогам. Именно так они достигают эффекта внезапности и неожиданно врываются в ничего не подозревающие города.

– Большая скорость – это сколько? – растерянно спросил Кейтель, – сорок километров в час, пятьдесят или шестьдесят?

– Достоверно известно, – ответил адмирал Канарис, – что больше ста. Быстрее этих штук способны передвигаться только самолеты…

– По счастью, – сказал Гитлер, – из Рима большевистский десант больше никуда не двинется, ведь прежде ему нужно подождать свои основные силы, которые только-только начали выгрузку в порту Бари. Поэтому от недели до двух у нас еще есть. Теперь хотелось бы знать, что вы посоветуете предпринять в отношении Италии, которая изменническим образом в разгар тяжелого сражения перебежала на сторону нашего злейшего врага?

– Мой фюрер, – сказал Кессельринг, – мы можем поднять всю имеющуюся у нас авиацию и нанести массированный бомбовый удар по итальянской столице. Если русское десантное соединение вырвалось далеко вперед от главных сил, то вряд ли в его составе присутствует сколь-нибудь серьезные силы ПВО. Разрушив этот город наряду с лачугами бедняков, превратив в руины его дворцы, храмы, мосты и памятники старины, мы отомстим итальянцам за враждебный нам переворот и в то же время не подвергнем наши воздушные силы значительному риску.

– Это замечательная идея, мой добрый Альберт! – воскликнул Гитлер и, повернувшись к Гиммлеру, спросил: – А вы что скажете, мой добрый Генрих?

– Мой фюрер, – ответил тот, – войска СС в означенные сроки вполне способны оккупировать Северную Италию. Поскольку итальянцы теперь у нас расово неполноценные (раз они совершили акт столь вопиющей измены), то, пока часть из них будет из последних сил строить оборонительные рубеж по реке По, другие пойдут на жертвенные алтари истинно арийского божества. В любом случае для создания секции духовно-мистического щита, которая прикроет наш Рейх от атаки с южного направления, необходимо производить массовые жертвоприношения самок недочеловеков. Вот только, мой фюрер, не просите меня посылать людей в Рим на спасение дуче без окончательного прояснения обстановки. Если он не погиб при захвате русскими Рима, то становится несомненным, что большевики сразу вывезли его в Москву. Я на их месте поступил бы точно так же или перерезал бы пленнику глотку, чтобы тот не доставлял мне неприятностей.

– Ладно, мой добрый Генрих, тебе я верю, – махнул рукою Гитлер. – Духовно-мистический щит, созданный жрецами СС, защитил нас от атак большевиков в Дании, Генерал-губернаторстве и Венгрии; и я верю, что в Италии тебе тоже будет сопутствовать полный успех. Вот только жаль, что идею моего доброго Альберта с арестом и расстрелом Папы, короля, маршала Бадольо и всех их прихвостней вместо нас исполнят большевики…

– Всех, кроме Папы, мой фюрер, – быстро сказал Канарис, – по нашим сведениям, он теперь – один из самых важных союзников большевиков.

– Теперь мне все понятно, – угрожающим тоном произнес Гитлер, – отныне и во веки веков мы будем считать каждого поклонника еврейского бога врагом германской нации и чистокровного арийского божества. Мой добрый Альберт, отдайте приказ командирам бомбардировочных эскадр, чтобы в первую очередь они сбрасывали бомбы на Ватикан. Я хочу, чтобы его дворцы и церкви лежали в развалинах и чтобы над их руинами поднимался мерзкий серый дым сгоревших так называемых культурных сокровищ. На этом все, господа, вы можете быть свободны. Я попрошу задержаться только моего доброго Генриха. Нам необходимо обсудить, как наилучшим образом утилизировать копошащуюся по ту сторону Альп муравьиную кучу недочеловеков-итальянцев.

 

06 апреля 1943 года. Вечер. Рим, Ватикан, Апостольский дворец, Папские апартаменты.

Пий XII, урожденный Эудженио Мария Джузеппе Джованни Пачелли, Папа Римский.

Папа Пий XII и его верный помощник кардинал Луиджи Мальоне снова сидели в папских апартаментах напротив большого камина. Старый слуга, который разжег огонь в камине, только что ушел – и теперь достойные служители Господа наслаждались теплом от яркого пламени, жадно лижущего сухие буковые поленья.

– Ни один из тех, кого мы видели, – задумчиво произнес Папа, – не является так называемым «старшим братом» или пришельцем из будущего. Ни один, монсеньор Мальоне. И в то же время от них от всех исходит какой-то свет, какая-то эманация, которая говорит, что они уже чужды нашему миру и их функция в глазах Господа – переделать наше бытие по неведомому пока образцу.

– А может, это всего лишь влияние коммунизма? – пожал плечами кардинал Мальоне.

– Нет, – продолжая перебирать четки, ответил Папа, – я встречал в своей жизни коммунистов и разных левых, поэтому знаю, что они не такие. Вспомните, что было в Испании, и сравните это с тем, что творится сейчас в Риме. Тогда испанские коммунисты оскверняли церкви, избивали и убивали священников, а сейчас у нас все как обычно, можно даже сказать, почти идеально. Храмы в Риме открыты, русские солдаты, которые патрулируют Город вместе с гарибальдийской милицией, подчеркнуто вежливо относятся к священникам и принуждают к тому же местных коммунистов. Нет, это не коммунисты – точнее, не обычные коммунисты. Те желают счастья всему миру, но видят путь к нему в разрушении до основания всего и вся. Новые русские коммунисты тоже хотят всеобщего счастья, но пытаются достигнуть его путем созидания и небольшого исправления мира. Не разрушения, а исправления – это очень важно. Тут явно есть благотворное влияние «старших братьев», но непонятно, насколько оно значительно. Ведь наша Святая Матерь Церковь тоже желает исправить неустройства этого мира, просто мы не знаем, как это следует делать. И никто не знает. Предпринималось уже множество попыток привести человечество или даже отдельные страны к всеобщему счастью, свободе, равенству и братству, но каждый раз все кончалось кровавым хаосом и жестокой диктатурой, по сравнению с которой недавно свергнутый тиран был для своего народа просто добреньким дядюшкой. Недаром же говорят, что благими намерениями выстлана дорога в ад… Но тут нечто иное. Русские идут своим путем, стараясь не заступать за черту. Мне бы очень хотелось встретиться хоть с одним из русских старших братьев, чтобы понять, в какую сторону они ведут наш мир.

– Ваше Святейшество, – склонил голову кардинал Мальоне, – я бы предложил позвать сюда брата Феликса. В ходе выполнения своего задания в Советской России он встречался и беседовал с множеством выходцев из будущего и наверняка сможет хотя бы частично ответить на ваши вопросы.

– Возможно, вы и правы, монсеньор, – согласился Папа, – поэтому распорядитесь позвать сюда этого достойного человека, а сами давайте помолчим и в душе помолимся Господу, чтобы в ожидании не оскорблять благородную тишину ненужными словами…

Примерно полчаса спустя, там же

Перебирающий на ходу четки брат Феликс, тихо ступая, вошел в папские покои и тут же опустил голову в знак того, что он здесь не ровня никому.

– Подойди ко мне, брат, – негромко сказал Папа, – и преклони колена. Я еще не поблагодарил тебя за то, что ты вызвал к нам помощь.

Иезуит, бесшумно ступая, подошел к креслу, в котором сидел Папа, после чего, встав на одно колено, получил благословение и поцеловал папский перстень. Проделав все это с выражением величайшего почтения к главе католической церкви, брат Феликс бесшумно поднялся на ноги и застыл возле Папы, всем своим видом демонстрируя готовность до последнего вздоха служить Святой Матери Церкви.

– Русские, которых ты вызвал, – продолжил Наместник Святого Петра, – появились весьма своевременно и настолько решительно, что атаковавшие нас враг попросту разбежался. Правда, мы не ожидал, что русские будут расстреливать бегущих карабинеров в спину. Это было как-то не по-христиански…

– Ваше Святейшество, – сказал иезуит, – всем фронтовикам известно, что, уходя в отрыв от основных сил, русский ОСНАЗ перестает брать пленных. Точно так же, как не брали врага в плен солдаты вошедших в прорыв германских панцергрупп. Это не жестокость, а насущная необходимость. В рейдирующих соединениях просто нет лишних солдат, чтобы охранять пленных. Конечно, русские могли бы передать пленных карабинеров и чернорубашечников местным властям (то есть партизанам-гарибальдийцам), но для них это стало бы наказанием худшим, чем смерть. Вы знаете, что народ на улицах делал с вчерашними хозяевами жизни, когда их удавалось поймать живьем? Там живые завидовали мертвым, правда, очень недолго. К тому же, надо сказать, что карабинеры и чернорубашечники незадолго до того стреляли в безоружный народ и не испытывали при этом мук совести и, даже разбегаясь, они отнюдь не пытались сдаться в плен. Убегая с поля боя, они прихватывали с собой оружие, а значит, намеревались продолжить войну против народа, только в другое время и в другом месте. Это тоже давало русским моральное право стрелять им вслед, ибо, когда враг, чьи руки по локоть в крови мирных людей, не сдается, его уничтожают.

– Понятно, – кивнул Папа, – в данном случае мы можем сказать только то, что война – жестокая вещь сама по себе, а когда на одной стороне фронта Сатана, а на другой Господь и все человечество, она становится жестокой втройне. Теперь поподробнее расскажи мне о «старших братьях» русских. Хотелось бы знать, каким путем они ведут свой народ и все человечество, и по пути ли с ними нашей Святой Матери Католической Церкви?

– По моему мнению, – сказал брат Феликс, – «старшие братья» скорее знают, чего делать НЕ надо, чем наоборот. Из бесед с их представителями и наблюдения за ситуацией я сделал вывод, что их мир крайне жесток, равнодушен и несправедлив. Господина Бережного германские генералы прозвали Крымским Мясником, но не за какие-то особые жестокости, которыми на войне никого не удивишь (тем более немцев), а за то, что он громит немецкие армии с тем же хладнокровным безразличием, с каким мясник разрубает на куски говяжью тушу. Он будто не воюет, а трудится, в поте лица равнодушно делая свое дело. Предметом его особой гордости является то, что при операциях его корпуса ни один вражеский солдат или офицер не может уйти из расставленной ловушки. (А вот уже за это после битвы под Брянском господину Бережному в вермахте дали второе прозвище – Вестник Смерти).

– Это понятно, – вздохнул перебирающий четки Папа, – но господин Бережной, как и другие военные, будет актуален только до тех пор, пока не закончится война. Нас интересует, что будет после войны, и какой внутренней и внешней политики будет придерживаться Советский Союз?

Иезуит на некоторое время задумался, и в комнате наступила тишина, в которой было слышно только потрескивание дров в камине.

– Предположительно, – наконец осторожно произнес брат Феликс, – внутренняя политика будет значительно мягче, чем до войны. Отношение к законным апостольским церквям и магометанам уже смягчилось до обычного для цивилизованных стран уровня. Такое же смягчение ожидает отношение к частной собственности. Частная собственность будет у них существовать там, где это уместно, а государственная – там, где необходимо.

– И это тоже понятно, – вздохнул Папа, – если превысить некую меру давления, то политическая катастрофа неизбежна. Нашей ли Святой Матери Церкви не знать такой простой истины? Тот, кто пожелает вывести всех еретиков в стране, вскоре начнет искать их среди своих родных и близких…

– Большевики говорят, – сказал брат Феликс, – что революции всегда пожирают своих детей, когда те становятся ненужными.

– Вот именно, – согласился Папа, – ни к чему хорошему революции не приводят, все Савонаролы в истории кончали примерно одинаково. Умереть в своей постели имеет шанс только тот политик, который проводит разумную и взвешенную политику…

– Ваше Святейшество, – неожиданно произнес кардинал Мальоне, – но господин Ленин, хоть и был яростным революционером, умер все же в своей постели.

– Марат, монсеньор Мальоне, – хмыкнул Папа, – в отличие от своих подельников, кончивших дни на гильотине, тоже умер в своей постели, но не думаю, что это была счастливая смерть, направляющая радостную безгрешную душу в небесные чертоги Господа. Во-первых – его смерть все же была насильственной, и ничего радостного в ней не было; во-вторых – за порогом земного бытия его не ждало ничего, кроме ада; и в-третьих – еще при жизни за все его злые дела Господь покарал этого человека мучительной и неизлечимой экземой. Можно сказать, что адские муки для него начались еще при жизни. То же самое и с господином Лениным. Еще при жизни Господь поразил его тяжкой неизлечимой болезнью, из-за которой мозг этого человека разлагался заживо, а смерть была настолько мучительной, что ее можно было счесть началом адских мук… Ну а все те, кто были с ним на революционном пьедестале среди убийц и разрушителей, тоже кончили плохо. Кто умер от пули в затылок, а кто и от удара ледорубом по черепу. Эта революция также пожрала своих детей-разрушителей, а выжили в ней только те, кто выказал способность договариваться ради совместного созидания…. – Папа вздохнул и добавил: – Впрочем, мы несколько отклонились от главной темы разговора. Брат Феликс, скажите – а каково отношение этих пришельцев из будущего к религии и нашей Святой Матери Церкви?

Иезуит на несколько секунд задумался, а затем осторожно произнес:

– Я бы не назвал их ни атеистами, ни религиозными фанатиками. Все, с кем я имел беседу, признают существование Всевышнего и необходимость соблюдать данные им заповеди, и в то же время они не готовы убивать умирать ни за вопрос филиокве[7] ни за те различия, которые разделяют христиан и магометан. Единственным предметом их фанатической страсти является российское государство, которое они считают самодостаточной ценностью, даже если оно существует в виде Советского Союза. Необходимость его усиления, укрепления и улучшения ими не обсуждается – это считается само собой разумеющимся. При этом с момента присоединения к этому государственному образованию новых территорий они также становятся предметом их заботы. Именно поэтому, планируя включить в состав объединенного Советского Государства территории с преимущественно католическим населением, они заранее озаботились составлением подходящего конкордата, обеспечивающего сосуществование нашей Святой Матери Церкви и большевистской власти. Ибо умные люди понимают, что управлять этими землями без нашего содействия будет трудно или вообще невозможно.

– Я вас понял, брат Феликс, – произнес в ответ Папа, перебирая четки, – вы можете идти, а мне следует остаться здесь, помолиться и поразмышлять. Быть может, Господь и подскажет то, что ускользало от наших взоров прежде. Аминь!

07 апреля 1943 года. Ранее утро. Воздушное пространство над заливом Таранто.

Первым направляющуюся в сторону Рима воздушную армаду заметили радары кораблей из будущего «Адмирал Кузнецов» и «Адмирал Ушаков», которые в составе Черноморского флота обогнули Апулийский полуостров, чтобы несколько часов спустя бросить якоря в бухте Таранто. Еще давеча бригада морской пехоты гвардии подполковника Цезаря Куникова без единого выстрела захватила (или, точнее, заняла) главную базу итальянского флота – и теперь адмирал Ларионов спешил принять под свое командование базирующиеся там корабли, команды которых по призыву Папы перешли на сторону антигитлеровской коалиции. Обычно корабли не способны атаковать летящие на шестикилометровой высоте бомбардировочные эскадры, но данный случай был исключением, ведь в составе Черноморского флота имелся авианосец, основной функцией которого как раз было прикрытие соединения с воздуха. Взревели на взлетном режиме моторы – и дежурное звено «Диких Котов», подпрыгнув на трамплине, первым ушло в воздух, а самолетоподъемник тем временем вытаскивал из ангара на палубу все новые и новые машины.

 

Шестьдесят палубных истребителей, имевшихся на борту «Кузнецова» по штату военного времени – это целая истребительная авиадивизия. И вот сейчас, разъяренно жужжа моторами, вся эта крылатая начинка подобно рою разъяренных ос поднималась в воздух машина за машиной. Для старта поршневых истребителей без использования ПРД[8] на авианосце двадцать первого века не требуется поднимать-опускать газоотбойные стенки, поэтому процесс выпуска в небо авиагруппы шел очень споро. Нет, ПРД под самолеты подвешивались, но включали их пилоты только после того, как машина, подпрыгнув на трамплине, тяжело зависала в воздухе и, ревя мотором и теряя скорость, начинала карабкаться на высоту. Вот тогда-то, когда авианосец и самолет разделяли несколько десятков метров, а вектор выхлопа уже не был направлен прямо в палубу, и включался ракетный ускоритель, возносящий тяжелый истребитель в небеса, навстречу ползущим над облаками бомбардировочным эскадрам люфтваффе.

Для экипажей полутора сотен бомбардировщиков семьдесят шестой, семьдесят седьмой и сотой бомбардировочных эскадр люфтваффе, два часа назад вылетевших с аэродрома Суда на Крите, появление в воздухе со стороны Апулийского полуострова россыпи неизвестных истребителей, идущих на пересекающихся курсах с превышением около километра, поначалу оказалось полной неожиданностью. Положение осложняло то, что, помимо штатных экипажей, в фюзеляжах самолетов, скорчившись в разных неудобных местах, присутствовали технические специалисты наземных служб. Аэродром в Суде был покинут навсегда, ибо снабжать Критскую группировку в обход захваченной русскими Италии не представлялось возможным. Если обычные пехотные топтуны, оставшиеся на этом острове на верную смерть, должны были героически погибнуть во имя Третьего Рейха и истинно арийского божества, то авиационные технические специалисты представляли собой определенную ценность, которую следовало спасти для повторного использования.

Что же касается приближающихся самолетов неизвестной национальной принадлежности, то недоумение германских пилотов усиливалось тем, что, по сведениям германской разведки, бывшие итальянские королевские ВВС после свержения Муссолини впали в полную небоеспособность и никак не могли атаковать германские бомбардировщики. Это явление было тем более странно, что сегодняшний налет на Рим должен был стать первым актом войны между Третьим Рейхом и тем непонятным образованием, в которое превратилась Италия в результате кое-как проведенного антифашистского переворота. Для того, чтобы эти кучерявые как негры недоделанные потомки римлян (что есть наглая ложь) смогли сделать хоть что-то правильно, в руководители переворота необходимо было звать немцев или, по крайней мере, русских…

После того как неизвестные истребители приблизились к германским бомбардировщикам на дистанцию визуального опознавания (в бинокль), выяснилось, что это урожденные «американцы» Grumman F4F-4, в советской серо-голубой камуфлированной окраске, с красными «осназовскими» капотами.

«Шайзе! – подумали ошарашенные немцы. – Ведь раз тут имеются палубные истребители американского производства в советской раскраске, то где-то поблизости присутствует и единственный (пока) русский авианосец, с которого они взлетели.»

Но не успели немецкие экипажи как следует осознать, в какую глубокую задницу они влипли, как приближающиеся точки истребителей брызнули в их сторону огнем множества ракетных пусков. К германским бомбардировщикам разом потянулось до сотни тонких дымных следов, каждый из которых увенчивался стремительно разгоняющейся неуправляемой ракетой воздух-воздух.

К этому моменту на вооружении советских ВВС уже стоял реактивный снаряд РС-13Р с осколочной боеголовкой «кругового» типа и головодонным радиовзрывателем (его выпуск советская промышленность уже освоила). Это еще, конечно, не самонаводящиеся «Стрелы» и «Иглы», привезенные с собой пришельцами из будущего, но в то же время уже и не те первые реактивные снаряды, которыми над Халкин-голом советские летчики с «ишаков» стреляли по японским бомбардировщикам. О дистанционном подрыве, чрезвычайно неточном и до крайности усложняющем воздушный бой, речи теперь уже не шло: радиовзрыватель сам подрывал боевую часть ракеты в момент максимального сближения с целью, а та вместо разлета осколков «куда попало» формировала узкий (так называемый «режущий») диск, ориентированный в плоскости перпендикулярной оси полета снаряда. Плотные бомбардировочные формации (в которых до сих пор летали бомбардировщики, чтобы перекрестным огнем стрелков защититься от атак пушечных истребителей) для реактивных снарядов такого типа, напротив, были легкой добычей. Любая попытка бомбардировщика уклониться от выпущенных в него ракетных снарядов, скорее всего, приведет к разрушению этого самого строя, хаосу и, возможно, к столкновению с соседними самолетами.

Так и получилось. Несмотря на хваленую немецкую дисциплину, у множества пилотов разом не выдержали нервы, и они непроизвольно стали шарахаться из стороны в сторону, лишь бы любой ценой уйти с линии прицеливания гонящейся за ними реактивной смерти. Идеально ровный германский орднунг плывущих в небе бомбардировочных «девяток» стал быстро превращаться в неуправляемое самолетное стадо. Со стороны казалось, что пытающиеся спастись от неминуемой гибели бомбардировщики люфтваффе в предсмертном ужасе мычат и блеют подобно натуральным коровам и баранам на бойне. Несколько бомбардировщиков столкнулись между собой и камнем пошли вниз, другие, отчаянно стараясь избежать такой же судьбы, прилагали все свое мастерство, чтобы уклониться от толкающихся соседей – и тем самым рисковали столкнуться с кем-нибудь еще. Одновременно – без всяких команд, но почти синхронно – германские самолеты открыли бомболюки и разом опростали содержимое бомбоотсеков на ни в чем не повинные воды залива Таранто, считая, что налегке у них все же будет шанс на спасение. Впрочем, с этого момента никакой возможности выполнить боевое задание у германских бомбардировщиков уже не оставалось. Бомбы были бесполезно сброшены в воду, и теперь самое лучшее, на что могли надеяться экипажи – это просто дотянуть до территории, занятой немецкими войсками.

Одним словом, получилось головокружительное родео в воздухе с шансами сломать шею пятьдесят на пятьдесят. Но весь этот адреналин поблек в тот момент, когда до немецких бомбардировщиков наконец добрались советские реактивные снаряды. Промахнуться по неуправляемому створящемуся самолетному стаду при массовом ракетном пуске с километровой дистанции было невозможно, поэтому Юнкерсы и Дорнье, расчерчивая воздух коптящими следами, посыпались с небес пачками, а в воздухе забелели первые парашютные купола. Бойня получилась страшная. Одним ударом было сбито не менее трех десятков германских бомбардировщиков (считая и тех, что навернулись с небес, просто столкнувшись друг с другом). Еще столько же их получили повреждения различной тяжести и стали отставать от основной массы, постепенно теряя высоту. Некоторые из них, заложив левый вираж, повернули в сторону не такого далекого берега Калабрии, вдоль которого пролегал курс германских бомбардировочных эскадр, другие тупо тянули за основной массой, надеясь непонятно на что.

Но и это был еще не конец. Вслед за ракетами потерявшую всяческое благообразие германскую бомбардировочную формацию прорезали разогнавшиеся на пологом пикировании сами «Дикие коты» первой ударной волны. Шесть пулеметов калибра 12,7 – это, конечно, не авиапушки советских истребителей Ла-5 и Як-3, но все равно вполне достаточный аргумент даже для Юнкерса или Дорнье, особенно если ленты снаряжены бронебойно-зажигательными через один, как это положено в ОСНАЗе, а не через три патрона, как это обычно водится в ВВС РККА. Следствием этой атаки полком «Диких Котов» германских бомбардировщиков, идущих без истребительного прикрытия (у «мессеров на эту миссию просто не хватало дальности), стали новые сбитые и новые подранки, а на рубеж атаки уже выходила следующая волна советских палубных истребителей. Весь вопрос был только в том, чтобы первая волна, закончив атаку и проскочив вперед, перешла в набор высоты и разблокировала директрису[9] ракетного пуска.

Прошло всего несколько секунд – и вот последние «Дикие Коты» первой волны, набирая высоту после выхода из атаки, поднялись выше бесформенного стада германских бомбардировщиков; и в этот момент небо еще раз брызнуло трассами стартовавших ракет. Еще несколько томительных секунд – и все повторилось вновь, при этом после удара второй волны неповрежденными оставалось не более трех десятков германских бомбардировщиков (из первоначальных полутора сотен), уже не представлявших собой единой массы. С ними в своей атаке разделались истребители третьей ударной волны, у которых вместо реактивных снарядов, под крыльями были подвешены контейнеры с 23-мм пушками. Тем временем «Дикие Коты» первой и второй ударной волны, разбившись на пары, принялись охотиться за разлетающимися во все стороны подранками. В результате, когда все кончилось и «Дикие коты» почти без потерь собрались в походную формацию, чтобы вернуться на свой плавучий аэродром, в воздухе уже не было ни одного немецкого бомбардировщика. И лишь некоторые члены экипажей, выбросившиеся с парашютами, еще цеплялись за жизнь, барахтаясь в прохладных апрельских водах Средиземного моря.

7Филиокве (лат. Filioque – «и от Сына») – добавление к латинскому переводу Никео-Константинопольского символа веры, принятое Западной (Римской) церковью в XI веке в догмате о Троице: об исхождении Святого Духа не только от Бога-Отца, но «от Отца и Сына». Стало одним из поводов для разделения единой Вселенской Церкви на католическую и православную.
8ПРД – пороховой ракетный ускоритель, используется для сокращения разбега со сверхкоротких взлетных полос, в том числе и с палуб авианосцев.
9Директриса (не путать с женой директора или с директором женского пола) В артиллерии – прямая линия, обозначающая основное направление стрельбы.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19 
Рейтинг@Mail.ru