Вот идет человек

Александр Гранах
Вот идет человек

Перевод этой книги осуществлен при поддержке Гёте-Института, основанного Министерством иностранных дел Германии

В оформлении обложки использован фрагмент фотографии Романа Вишняка «Зал Ангальтского вокзала» (Берлин, начало 1930-х)

© К. Г. Тимофеева, перевод, 2017

© В. Н. Зацепин, статья, 2017

© Н. А. Теплов, дизайн обложки, 2017

© Издательство Ивана Лимбаха, 2017

1

Земля Восточной Галиции черная, сочная и всегда как будто немного сонная, словно огромная дебелая корова, которая стоит неподвижно и добродушно позволяет себя доить. Так и земля Восточной Галиции благодарно возвращает сторицей все, что в нее вложили, не требуя для себя ни удобрений, ни химикалий. Земля эта расточительна и богата. Здесь есть жирная нефть, желтый табак, налитые тяжелые колосья хлеба, старые зачарованные леса, реки и озера, а самое главное, здесь есть красивые, здоровые люди: украинцы, поляки, евреи. Все они очень похожи между собой, несмотря на разные нравы и обычаи. Галицийцы медлительны, добродушны, немного ленивы и плодовиты, как их земля. Куда ни посмотри, везде дети. Дети во дворах, дети в хлеву, дети на полях, дети в амбарах, дети в конюшнях: детей столько, как будто они каждую весну появляются на деревьях, словно вишни. Когда в галицийской деревне наступает весна, на свет появляются телята, поросята, жеребята, цыплята и маленький пищащий народец, маленькие человечки – дети.

Мое родное село по-польски называется Вирбовце, на идише – Вербовиц, а на украинском – Вербивицы. Расположено оно недалеко от Сероцка. Сероцк – это рядом с Чернятином, Чернятин – это рядом с Городенкой, Городенка – это рядом с Гвоздецом, Гвоздец рядом с Коломыей, Коломыя рядом со Станиславом, Станислав рядом со Львовом, а Львов прославился на весь мир благодаря голливудскому фильму «Отель „Империал“».

Мои родители жили в селе Вербивицы, и у них было уже восемь детей. Жилось им непросто, особенно моей матери. Отцу она была всем: женой, любовницей, каждый год она рожала ему ребенка, вела хозяйство, одна варила еду и пекла хлеб, стирала белье, обслуживала покупателей, когда те приходили в его лавку, вскапывала грядки – не под цветы, а под картошку, капусту, лук и тыкву. И каждую минуту к ней подбегал кто-нибудь из восьми сорванцов, тянул ее за юбку и клянчил еду. Старшие дети, конечно, помогали заботиться о младших: развлекали их, носили, кормили, мыли, одевали и раздевали, укладывали спать, а если надо было, то и поколачивали. Но все же весь груз забот лежал на ней, на нашей мамочке. Весь день она крутилась, словно белка в колесе, утром вставала с петухами, а спать ложилась самой последней. Вся домашняя работа для семьи из десяти человек проходила через ее руки, а главной заботой была вечная нехватка еды. Хлеб мы пекли из самой дешевой, самой черной обойной муки, но нам он казался вкусным и без масла. Лук и чеснок приходилось прятать, потому что с чесноком и луком хлеба съедалось больше. Прятали и свежий хлеб: не потому, что боялись испортить наши маленькие желудки, а потому, что свежий хлеб оказывался в них гораздо быстрее, и поэтому нам давали хлеб трехдневной свежести. Мы варили огромные чугуны картошки, но и она исчезала, словно манна. Мы пекли кукурузный малай. Мы варили фасолевый суп и поленту (поленту разрезали бечевкой), капусту и морковку. Мы готовили рис с горохом, огромные макароны и пироги с картошкой, и все это мы съедали до последней крохи, словно стая саранчи. При этом наше детство было так богато играми и приключениями, что мы никогда бы не прельстились даже самой светлой, самой роскошной детской комнатой. Мы копались в огороде, строили дома из соломы и глины, мастерили повозки из старых стульев, из какой-то рухляди делали себе сани. Соседским животным, телятам и жеребятам, тоже не удавалось отвертеться от наших игр – какое там, если даже уток и кур мы умудрялись запрячь в свои повозки. Мы делали фонари из тыкв. Собаки во всем участвовали наравне с нами, а вот кошки и гуси – нет: кошки удирали, а гуси щипались.

Не знаю, нравилось ли это живности, но мы, во всяком случае, были счастливы. Взрослые братья и сестра делали вид, что их наши игры не интересуют, при этом, когда никого не было рядом, они играли вместе с нами. Но больше всех с нами любил играть отец. А мама, наша бедная мама, обычно очень уставала и была в плохом настроении. Когда мы уж слишком докучали ей, она раздавала тумаки, отвешивала оплеухи, толкала нас в бок, щипала за щеку, а если мы не унимались, то могла дать пинка. Бедная наша мамочка. Ей было действительно нелегко, потому что взрослые дети гораздо больше любили отца. Не знаю, как так получалось. Отец тоже целый день работал, не покладая рук, но для детей он находил время всегда, а особенно в субботнее утро, когда едва ли не все мы заползали к нему в постель, скакали по нему и плели смешные косички из его бороды. С малышами он любил говорить как с большими, и на все у него был разумный ответ, всегда он находил нужные слова. Да, в этом все дело: отец обращался с нами как со своими друзьями, принимая нас всерьез.

Постепенно у всех сложилось хорошее мнение о моем отце, а поскольку он был образован – цитировал наизусть Библию, знал Талмуд, умел читать и писать, причем даже по-польски, его уважали все соседи и местные крестьяне. Мы, дети, любили его слепо, мы им восхищались, а к маме испытывали едва ли не противоположные чувства. Бедная мамочка, как же она была несчастна! Мать и жена, любовница и работница, роженица и кормилица, бедная, бедная мама! И при всем этом сама она оставалась ребенком, невежественным и наивным ребенком, не знающим ни радости, ни свободы. Знала она только работу и обязанности, ежедневную работу и ежедневные обязанности.

Однажды она не выдержала этой бесконечной рутины, она была измождена, подавлена и просто не могла больше. Посреди бела дня она легла в постель, плакала и кричала, и ей хотелось или умереть, или развестись.

В таких случаях к нам на помощь всегда приходил бедный родственник из города, старый Йешая Беркович. Он был еще беднее нас и часто, приходя в село, жил по неделе или по две в каждой из четырех еврейских семей. Он улаживал разногласия и споры, разговаривал с учителем, экзаменовал детей, бранил мужчин, увещевал женщин, и все его слушались, все его любили, а особенно украинские крестьяне. В доме, где он останавливался, по вечерам всегда было полно народу. Старики засыпали его вопросами, а у него на все был ответ, притча или убедительное объяснение. Йешае было за семьдесят, был он небольшого роста, с грубоватыми манерами. Ветер и непогода выдубили его лицо, словно овчину, и сделали кожу почти идеально гладкой, и лишь под подбородком, на верхней губе и где-то между скулами и ушами торчали маленькие пучки седых, похожих на проволоку волос. Одет он был наполовину как украинец, зимой и летом в меховой шапке, защищавшей его от холода и жары. У него были большие, добрые и умные глаза, и крестьяне называли его Сайка Розум. Иногда он даже молился на украинском и пел по-украински псалмы, утверждая, что Бог понимает все языки, была бы только молитва искренней и честной. А Сайка Розум был честным со всеми. Самым богатым и уважаемым людям он открыто говорил свое мнение, но всегда добродушно, с шутками и случаями из жизни. И еще кое-что отличало его от других: у него никогда не было денег, и он никогда к ним не притрагивался. При этом он любил хорошо поесть и выпить, а вечером в пятницу или в субботу, опрокинув несколько стопок, пел еврейские и украинские песни и без конца рассказывал еврейские и украинские сказки и легенды.

Вот таким был старый Сайка Розум, который теперь пришел к нам в дом.

Он сел на край маминой кровати, как доктор, выставил нас за дверь, выслушал все, что хотела сказать ему мама, и долго-долго с ней говорил. Отца в комнату не пускали, он был смущен и растерян и брался то за одно, то за другое дело. Он и так всегда помогал маме, а сейчас подоил корову, просеял зерно, нарезал соломы и приготовил корм для скота. В этот день он даже готовил сам! Нам всегда нравилось, когда отец готовил, а делал он это накануне больших праздников или когда мамочка рожала, а рожала она, бедняжка, каждый год.

Сайка Розум вышел из комнаты, отчитал отца, а потом они вместе пошли прогуляться в поле. Младшие дети галдели и болтались с соседскими детьми по чужим дворам, старшие занимались каждый своим делом. Отец и Сайка вернулись домой серьезные и молчаливые. В тот день мы рано легли спать, а на следующее утро отец запряг повозку и вместе с мамой и старым Сайкой Розумом поехал в город. Старшие дети следили за домом, младшие сбежали с соседскими ребятами разорять чужие сады, и никто толком не знал, что происходит.

Умному сивке, который тоже был членом нашей семьи, задали овса, и он тронул быстро и решительно, словно хотел сказать: «Если ты мне и впредь будешь давать овес, я тебе покажу, на что я способен!»

Все трое сидели, тесно прижавшись друг к другу, на сиденье из соломы и старых одеял. Отец погонял жеребца. Все молчали.

И тут старый Сайка начал рассказывать историю про своего дядю, который однажды пошел к раввину разводиться: «Когда дядя вместе с женой пришел к раввину, перед его домом стоял их сосед. Он отвел дядю в сторонку и сказал: „Ну что, Хаим, рад небось избавиться от этой несносной бабы?“ Но дядя Хаим посмотрел на соседа и спросил: „Кто дал вам право так говорить о моей жене?“ А когда он, получив развод, вышел от раввина, сосед снова подошел к нему и сказал: „Ну поздравляю тебя, наконец-то ты избавился от этой ведьмы. Уж теперь-то ты, наверное, счастлив!“ Тогда дядя повернулся к нему и сказал: „Вам должно быть стыдно, господин сосед, так говорить со мной о незнакомой женщине“, – и пошел прочь».

Потом они какое-то время снова ехали молча, пока не увидели, как им навстречу издалека несется лакированная коляска. Сайка попросил отца остановиться. На козлах сидели кучер и слуга, а в коляске – помещик со своей женой, и оба они были закутаны в бархатное зеленое одеяло. Старый Сайка сказал: «Посмотри внимательно на этих людей».

 

Коляска подъезжала все ближе и ближе. Сидевшая в ней пара была в отличном настроении. Они смеялись и громко шутили, а в ответ на приветствие двух евреев, почтительно снявших шляпы, помещик лишь поднес ладонь к фуражке. Когда они проехали, Сайка Розум снова обратился к отцу: «Ты видел, какие они были веселые? Ты видел, как он смотрел на нее, как он ей угождал и как она смеялась? И что ты об этом думаешь, Арон? Думаешь, она для него делает больше по дому, за столом или в постели, чем твоя жена? Она ему родила двоих детей, у нее есть и кухарки, и прислуга, и кучер, и кормилицы, и гувернантки. Твоя родила тебе, слава богу, уже восемь детей, и тебе она и жена, и кухарка, и кормилица, и гувернантка, и прислуга, и прачка, и экономка, и всё-всё-всё. Но он ей улыбается, он ей угождает и веселит ее, а ты, Арон, едешь в город разводиться!» Отец пробормотал смущенно в ответ: «Ах, не переворачивайте все с ног на голову, Сайка Розум. Я не еду в город разводиться. Это моя жена хочет развестись, и разве я виноват в том, что он – помещик, а я – бедный человек?» А у жены, у моей матери, слезы так и текли по щекам, но на сердце у нее уже было светло и спокойно. Тогда она сказала: «Я-то ведь тоже не настаиваю на разводе и никогда никого не упрекала в том, что он бедный или богатый». «Ну что ж, – сказал старый Сайка, – нам все равно сначала надо съездить домой, спросить у детей, кто из них хочет остаться с отцом, а кто – с матерью». Но мама уже улыбалась, хотя слезы на ее щеках еще не успели высохнуть. Она тихо сказала: «Поедем домой, но спрашивать никого не будем, да и знать им ничего не нужно».

Отец развернул повозку, а Сайка сказал: «Давай же, Арон, поехали скорее домой, дома всегда лучше». «Ну уж нет, – сказал отец, – видишь здание по левую руку? Это большой трактир, и сначала мы заедем туда». Когда они подъехали к трактиру, Сайка Розум первым вылез из повозки, а мой отец взял мою маленькую маму, у которой щеки теперь радостно пылали, на руки, и они впервые за этот день взглянули друг другу в глаза. Он поставил ее на землю, и они стояли, не шевелясь, друг напротив друга. Отец сказал: «Ты всегда должна быть рядом со мной, и ты мне не прислуга, и не прачка, и не кухарка и ничья гувернантка. Ты – мать моих детей, ты – моя сестра, и мой ребенок, и мой друг в радости и печали во веки веков. Аминь».

Радостные и смущенные, они вошли в трактир, сели за стол к старому Сайке, пили водку и ели сваренные вкрутую яйца с булкой, совсем как богачи. Старый Сайка пил и улыбался, глядя на них. Потом они купили еще булок и соленых кренделей для детей и отправились домой.

А ровно через девять месяцев на свет появился я.

И за эти девять месяцев старый Сайка еще успел побывать у нас пару раз, а потом умер.

Меня назвали Йешаей в его честь, и отец часто повторял: «Запомни, сын, ты носишь имя доброго человека».

2

В нашем селе Вербивицы проживало около ста пятидесяти украинских семей и четыре еврейских. Все они занимались земледелием. Евреи, помимо этого, держали еще маленькие лавки, а один взял на откуп у помещика сельскую корчму. Село стояло на двух холмах: на одном была маленькая деревянная церковь с куполами-луковками, а на другом – поместье. Низенькие хаты были крыты соломой, коричнево-черной от печного дыма. Через печные трубы во время дождя в дома попадала вода, а по запаху дыма можно было узнать, у кого из соседей готовят мясо. В поместье крыши конюшен, амбаров и домов для прислуги тоже были крыты соломой. Только один дом был белый, с деревянной крышей и палисадником. Это был дом польского помещика, для нас совершенно чужой и далекий. Между помещиком и селом была стена. Это был другой мир. Он, его жена, его дети и даже его работники никак не соприкасались с нами. Другим был и язык – польский. Он и его дети по-другому одевались, по-другому говорили и ели тоже по-другому. Я помню, как маленький Николай, мой молочный брат-одногодка, сын соседа Юза Федоркива, однажды прибежал к своей маме и сказал: «Ах, мама, белая булка с маслом – это так вкусно!» «Тебе-то откуда знать, сынок?» – спросила его мать. «Я только что видел, как ее кушал помещичий сын».

Мы, деревенские, еврейские и украинские мальчишки, редко встречались с маленькими барчуками, а если нам выпадала возможность видеть их, проезжающих мимо в коляске, то они всегда были разодеты и аккуратно причесаны, в дождь носили галоши, а перчатки не снимали даже летом. На нас они смотрели злобно, тупо и свысока. Точно так же, как их отец смотрел на все село. От поместья к проселочной дороге вела тополиная аллея, а село находилось в нескольких милях от нее. Держал сельскую корчму Элконе. Кроме него, из евреев был еще старый Довид Беркович, мой дядя Лейзер и мы, семья Арона Гронаха. У каждой еврейской семьи был свой домишко, огород, надел земли, скот и лавка. Мы же еще продавали яйца, зерно и скотину. В нашу лавку мы привозили из города все, в чем нуждалось село: подковы, гвозди, цветную шерсть, нитки, селедку, иголки, керосин, булку, смазочное масло, инструменты, перец, соль, свечки, разноцветные платки, мед, соленые огурцы и много чего другого. Помимо дома с двумя комнатами, у нас были хлев, амбар, навозная куча и огород. Летом почти все дети спали в амбаре или в хлеву. Зимой обе комнаты были набиты битком, а порой, когда мороз начинал рисовать свои узоры на стекле, в дом приходилось брать еще и какого-нибудь маленького теленка или жеребенка, и нам, детям, это очень нравилось. В одной комнате была печка с припечком для приготовления еды, а в углу была устроена лавочка. Открытый дверной проем вел в другую комнату, «получше». Там стояли две кровати, стол со скамьями, а на стенах висели картины. На одной был изображен еврейский барон Гирш, с гладко выбритым лицом и закрученными вверх усами. Его грудь распирала накрахмаленную белую рубашку со стоячим воротничком и была украшена черным галстуком. На второй картине был изображен Аарон Первосвященник с двенадцатью бриллиантовыми табличками на груди, на которых были выгравированы имена двенадцати сыновей Иакова – наших прародителей. Он стоял перед семисвечником, борода у него была белой как снег, а платье – пестрым, как у девушки. Еще на одной картине был изображен Моисей с огромным посохом в тот момент, когда он нас куда-то там вел.

Сейчас на одной из кроватей корчилась от боли маленькая сильная женщина: у нее должен был родиться девятый по счету ребенка. Ее муж, высокий, широкоплечий, с добрыми карими глазами и длинной темной бородой, стоял в соседней комнате за прилавком. В комнате шагу было некуда ступить, столько туда набилось людей. Все пили горячий чай с сахаром «в прикуску» – с треском откусывали от кусочков сахара, а потом громко и задумчиво прихлебывали горячий чай, курили свои трубки, время от времени сплевывали на пол и неторопливо, с интересом говорили о политике и урожае, о ценах и Библии. Новые люди приходили и уходили, покупали свечку или селедку, керосин или крендель, спички или мед, соль или подкову, хлыст или слабительное, платили кто свежими куриными яйцами, кто зерном, кто льняным маслом, кто мукой, или записывали долг до следующего теленка или до нового урожая. Они немного торговались, потому что ходили ко всем трем лавочникам, и с тем, кто давал за их продукты больше других, и заключали сделку.

Из соседней комнаты вдруг раздался громкий стон. Пожилые крестьяне переглянулись, ничего не говоря, один подмигнул, другие хитро улыбались. Они понимали, что в семье Арона вот-вот произойдет пополнение. Один за другим они вставали и подходили к Арону пожелать спокойной ночи, и в этом пожелании слышалось уже поздравление, но отчасти и соболезнование. Ведь новый член семьи – это всегда не только еще один помощник, но и еще один едок. Остались только три молодых парня – «парубка». Они задавали еврею пустые вопросы, шутили, наслаждаясь смущением мужа и стонами жены, и совершенно не собирались уходить. В дом пришла старуха, которая была повитухой, ведьмой, знахаркой и гадалкой одновременно. В деревне она делала все: принимала роды, предсказывала девушкам, за кого те выйдут замуж, давала женщинам лекарство от бесплодия и готовила старикам зелья от всех болезней. Результаты ее труда не всегда были хороши, но она умела колдовать и могла проклясть недовольных, от нее всегда пахло водкой, ее уважали и боялись. Войдя в дом, она щелкнула пальцами, что означало: стакан водки, – потому что она даже рта не открывала, не выпив свой стакан. И только после этого поздоровалась: «Добрый вечер».

Старуха осмотрелась и сказала парням, чтобы они уходили. Но парни продолжали сидеть, доставали табак из своих широких кожаных поясов и крутили папироски, не обращая на старуху никакого внимания. Она развела огонь, поставила на печку котел с водой, трижды поплевала на оба порога, встала руки в боки и снова сказала парням, чтобы те убирались. Они только рассмеялись, достали пастушьи свирели и как ни в чем не бывало стали насвистывать какую-то песенку. Старуха начала рисовать в воздухе какие-то знаки, грозить и проклинать. Потом она трижды перекрестила комнату и закричала: «Скорее, скорее, славные детки, славные хлопцы, бедные жалкие мальчишки, скорее бегите отсюда, иначе на всю жизнь так и останетесь сидеть, застывшие и неподвижные, как коровья лепешка зимой!» Из соседней комнаты донесся стон: новый человек собирался вступить в этот мир. Парни смеялись и говорили, что проклятия ведьмы уже исполнились, они уже застыли и окаменели и не могут двинуться с места.

Тут с ярмарки домой вернулись четверо взрослых сыновей, и в доме началась драка – полушутя, полувсерьез. Парубков наконец вышвырнули, старуха плеснула им вслед кипятком, и дверь закрыли на засов. Женщина стонала, ведьма пила второй стакан водки, и было слышно, как на улице трое парней играют на своих свирелях песню-дразнил-ку. Вдруг тело роженицы содрогнулось, и на свет появилось и запищало крошечное нечто.

Парни, приветствуя появление нового человека, разбили окна и исчезли.

Мужчины заткнули оконные проемы тряпками и подушками. Новорожденное существо испугалось, скорчилось, его маленькие, тонкие ручки и ножки дергались, словно в судороге.

Старуха выпила уже третий стакан, мужчины молча сидели и курили в соседней комнате, сыновья как будто с упреком смотрели на отца, а он в смущении отводил глаза.

Пока старуха мыла крошечное существо, судороги продолжали сотрясать его маленькое тельце, а мать безутешно плакала. Старуха успокаивала ее, приговаривая: все не так страшно, в ребенка вселился лишь третьесортный беззубый бесенок. Настоящий большой черт в него вселиться не мог, так как в это время года он находится на другом конце земли, в темной страшной пещере, прижатый к стенке маленьким кругленьким розовым ангелом, так что в ближайшие три-четыре месяца он будет там обливаться холодным потом, а сюда и носа не покажет. А она, обещала старуха, опрокинув уже четвертый стакан, за эти три-четыре месяца без труда изгонит из ребенка этого беззубого бесенка – разумеется, лишь в том случае, если женщина поклянется никому ничего не говорить и сделает все, что она, ведьма, ей скажет.

Женщина пообещала ведьме во всем ее слушаться, а маленьким существом, родившимся в эту дождливую апрельскую ночь, был я.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25 
Рейтинг@Mail.ru