Litres Baner
Истории из могил

Александр Филин
Истории из могил

Проснулся Андрей утром, он был совершенно один, ему снились странные сны. «Какой-то похмельный бред» – подумал он. Бескрайние леса, и он летал, зарево, закат, красиво все, но тут, словно удар ножом в сердце, его пронзил ступор. Замерев на секунду, он бросился на кухню. Войдя, увидел сидящую за столом Ирину, она улыбалась и пила чай. Нежным голосом предложила и ему. Андрей не успел ничего ответить, как кожа сползла у нее с лица, обнажив кроваво-красные мышцы и кости. Андрей, как ошпаренный, отпрыгнул в сторону, но Ирина сидела, как ни в чем не бывало, кожа была на месте.

– Что с тобой? – Испугавшись, спросила она.

Андрей же стоял бледный как смерть. Руки, ноги его тряслись, как при приступе эпилепсии.

– Андрей! – Прикрикнула громче она.

Взгляд его прояснился, он, все еще потерянным голосом, пробормотал, что все хорошо. Затем, спешно, удалился в комнату.

– Бред, бред, что за бред? Что со мной происходит? – Уткнувшись в подушку, шепотом бормотал он.

Ирина, неслышно, подошла, нежно приобняла его.

– Андрей, ты точно в порядке?

– Да, да все хорошо, – уверенным голосом ответил он.

Ирина продолжила:

– Просто на кухне…

– Да это ерунда, показалось, – кладя руку на талию, задумчиво сказал он.

Затем, вытащил из-под подушки нож, и с силой полоснул ее по горлу. Ирина захлюпала кровью, с захлебывающимися и глотающими звуками, упала на пол. В это время Андрей продолжал пилить горло. Кровь, с сильным напором, пульсируя и пузырясь, вытекала из раны. Это было дико весело. Андрей вскочил на ноги и начал танцевать под музыку, которая звучала в его голове. Смеясь и танцуя, он был счастлив, пиная ногами и давя ее лицо. Он топтал голову, кожа на которой лопалась, оголяя сломанные кости. Глаза вылезли из глазниц. Устав, как следует, Андрей уснул, прямо в луже крови, обнимая еще теплое тело любимой.

Утром он снова проснулся, как ни в чем не бывало, в объятиях Ирины. Она нежно его поцеловала, а он снова, в недоумении набирал «03» и сдавался лечиться, правда, только в своей голове.

Вдруг, неожиданно, раздался настойчивый звонок в дверь. Андрей никого не ждал, да и Ирина тоже. Не глядя в глазок, он открыл дверь, там стояли два полицейских. Они задавали много вопросов. Цель разговора была в том, чтобы узнать, где был Андрей последние два дня и не слышал ли он чего-то подозрительного. Получив все необходимые ответы, полицейские ушли. «Да, начинается денек» – подумал он.

Тупая боль разлилась по затылку. Открыв глаза, он увидел белую комнату, руки, ноги, были привязаны к столу, точнее сказать это была больничная каталка. Во главе этой самой каталки стоял человек в белом, одет как врач.

– Кто вы? Что вам надо? – Истощенным голосом, чуть слышно спросил Андрей.

Во рту пересохло, а из-за звона в ушах он плохо слышал сам себя.

– Спокойно, все будет хорошо, – ответил человек и ушел.

Через какое-то время беспомощного барахтанья и неудачных попыток выбраться из ремней, зашумел замок. Тяжелая дверь, со скрипом, отворилась, в комнату вошли четыре человека. Все они были одеты в белое, остановившись посредине комнаты, что-то бурно обсуждали. Андрей находился недалеко от них, но они говорили так монотонно, что ему не удалось понять ни слова.

– Что происходит? – Не переставая, бормотал он.

Дверь выругалась новым скрипом, в комнату зашла Ирина. Андрей забеспокоился, увидев близкого человека.

– Ой, Андрюшка, привет, – растеклась она в улыбке.

Затем, с ангельски милым выражением лица, подошла и склонилась над ним. Сладким голосом шепнула:

– Милый, все то, что ты видишь сейчас, этого нет. Меня нет.

Вдруг ее голос сменился на истеричный рев:

– И тебя нет!

Ирина схватила с пола тяжелую кувалду, взмах, и в комнате стало очень тихо, ни звуков, ни шорохов, ни людей вообще ничего. Лишь гнетущая тишина.

Имя имен

Я был очень трудным подростком, постоянные тусовки с друзьями по ночам. Часто не ночевал дома, родителям это, разумеется, очень не нравилось, но я на все замечания реагировал, как и большинство людей в моем, на тот момент, возрасте агрессией и непониманием. И вот когда мне, наконец, исполнилось восемнадцать, радости моего отца не было предела. Сам он военный врач по образованию, так же доктор наук в области психиатрии. Он уже давно был на пенсии по инвалидности. Пройдя множество горячих точек, он получил серьезное ранение, из-за которого оказался, так сказать, списан в запас. В целом, он был здоровым человеком, регулярно занимался спортом и вполне смог бы дать фору многим молодым людям.

Так вот, с наступлением совершеннолетия, у моего отца появилась прекрасная возможность «перекрыть мне кислород». Он всегда считал, что если меня занять работой, то не останется времени на всякого рода глупости и вольности. Кстати сказать, он был полностью прав. Я же, в свою очередь, никогда ему напрямую не решался перечить, в этот раз тоже.

Уже через два дня я отправился на стажировку в дом престарелых, он располагался неподалеку от нашего дома. На деле это оказалась психиатрическая лечебница закрытого типа, но в народе, почему-то, все говорили, что это дом престарелых и я, прожив столько лет рядом с ним, не догадывался, что там на самом деле. Когда я подошел туда, то уперся в большие железные ворота, выкрашенные в серый неприятный цвет. За воротами показался, неторопливо идущий в мою сторону, охранник.

– Здравствуйте! – Громко крикнул я.

Охранник, все так же, шел в мою сторону, никак не реагируя. Я продолжил:

– Я к Андрею Васильевичу, на стажировку.

Охранник, к тому времени, был уже почти у ворот. Так же, не реагируя, и не поздоровавшись, он, молча, открыл мне калитку. Я зашел, охранник, наконец-то, произнес:

– Жди здесь.

Голос у него был тихий, с легкой хрипотой.

– О, вы умеете говорить, – улыбнулся я.

Он никак не прокомментировал мою шутку, скрылся в здании КПП. Прошло около пяти минут, он вынес пропуск, выписанный на мое имя.

– Держи остряк, – все так же хрипло и тихо произнес он, – это временный, после стажировки, если все пройдет успешно, получишь постоянный.

Он говорил, периодически немного откашливаясь, потом указал пальцем на опухшее горло, из чего я понял, что он не разговаривал со мной не по причине своего невежества или хамства. На пропуске сверху карандашом было написано: «Второй этаж, кабинет 22».

Я пошел по территории. Идеально ровные, свежо асфальтированные дороги, комплексы пятиэтажных зданий из белого, потемневшего от времени, кирпича. Небольшие одноэтажные строения, и посреди этой огромной территории с комплексом различных построек, золотом, сверкал купол часовни. Я, без труда, определил вход нужного мне здания, не дожидаясь лифта, поднялся по лестнице на второй этаж. Пройдя небольшой коридорчик, я сразу увидел белую дверь с табличкой, на ней были цифры «22». Негромко постучал и вошел.

За столом сидел мужчина, примерно, возраста моего отца. У него был вид типичного доктора – лысина, бородка, круглые небольшие очки. На белом, слегка голубоватом, халате висела пластиковая карта с именем и фотографией. Это был Андрей Васильевич. Я сразу поздоровался и представился.

– Да, твой отец звонил сегодня и предупредил, что ты придешь, – спокойным голосом произнес он.

Затем взял трубку и набрал номер.

– Марина Викторовна, зайдите, пожалуйста, ко мне.

В трубке женский голос, что-то ответил. Через некоторое время раздался тихий стук в дверь. Затем она открылась, и в кабинет вошла девушка, на вид ей было лет 25, не больше. Хорошенькая, сразу смекнул я.

– Можно, Андрей Васильевич?

– Да, да заходите, пожалуйста. Вот вверяю вам, так сказать, ваш новый стажер.

– Не хотелось бы узнать, что случилось со старым, – с иронией пробормотал я.

– Будет вам, юноша, – с улыбкой произнес Андрей Васильевич, положив руку мне на плечо.

Потом я и Марина Викторовна вышли за дверь.

– Меня зовут Марина, просто Марина, давай сразу на ты. Ни к чему все эти формальности, с радушной улыбкой предложила она.

«Такой разговор мне по душе» – подумал я и одобрительно покачал головой.

– Не буду проводить тебе нудные экскурсии. Дам одного пациента, будешь ухаживать за ним, если справишься, то стажировка твоя пройдена.

«Отлично, проще некуда» – подумал я. Мы шли по бесконечно длинному, выкрашенному светлой краской, коридору, пришли в другой конец главного знания.

– Вот твой подопечный, – она указала на дверь, с прозрачным окошечком из помутневшего от времении оргстекла.

Окошко было укреплено металлической решеткой снаружи. Так было на всех палатах, что создавало некий психологический дискомфорт, лично для меня. Я посмотрел в него, в палате стояла белая, металлическая кровать на которой сидел старик. На вид ему было за шестьдесят или около того. Марина достала большую связку ключей, покопавшись, открыла замок. Дедушка сидел на кровати, на вид он был вполне нормальный и не агрессивный. Мы с Мариной вошли внутрь.

– Добрый день, Владимир Федорович! – Громко и четко сказала она.

Старик повернул голову и спокойно ответил:

– Добрый, что ты со мной как с инвалидом? Я слышу все прекрасно.

Марина продолжила:

– Знакомьтесь, это Олег, он будет ухаживать за нами, ой, точнее за вами, – она кокетливо улыбнулась, немного смутившись.

Лицо ее заметно окрасилось в розовый. Мы переглянулись, я непроизвольно улыбнулся в ответ.

– А что за мной ухаживать то? – Возмущенно спросил старик.

– Ладно Вам, Владимир Федорович, – улыбнулась Марина.

Я, просто молча, стоял и наблюдал, не особо понимая, что именно входит в мои обязанности. Марина, позже, объяснила, что приставила меня к этому старику специально. Он вполне вменяемый и сам себя может обслужить. В мои обязанности будут входить, в основном, его просьбы и присмотр за ним, если что, позвать врача, принести еду и тому подобное. «Отлично» – подумал я – «И тут удастся отдохнуть».

 

Прошла неделя. Владимир Федорович оказался, вполне, нормальным человеком. Он был одинок, и чтоб не оставаться одному, на старости лет, обратился в дом престарелых. К тому же, дом его был уже настолько ветхим, и не пригодным для жилья, что даже просто находится в нем, было опасно, не то, что жить. Выслушав его историю, врачи перевели Владимира Федоровича сюда и заперли. Обращаются хорошо, кормят, не бьют, что еще старику надо.

Слушая его рассказы о жизни, мне всегда становилось очень печально. Думаешь, – живет так человек, живет, все у него хорошо, жизнь кажется такой длинной и полной, но потом, вдруг, понимаешь, что ты одинокий, никому не нужный, немощный старик, и единственными твоими собеседниками являются люди, которым абсолютно безразлична твоя судьба и твоя жизнь, они выслушивают твой бред, лишь только потому, что это их работа.

Лично мне, с ним общаться было очень интересно, он был добрейший души человек, с очень интересной жизнью и нелегкой судьбой. Прошло уже больше месяца, но я все так же был в стажерах, у меня был всего лишь один подопечный. Мы с Владимиром Федоровичем, много разговаривали. Я почти ничего для него не делал, он сам обслуживал себя. Поэтому, времени на общение хватало. Было очень интересно слушать его рассказы. Он много рассказывал о старых временах, о послевоенном времени, как они жили в деревне, как, детьми, лазили в уцелевших солдатских землянках. Много юмористических рассказов о том, как он проказничал, когда был ребенком. Надо отметить, что с чувством юмора у него и тогда и сейчас было все в порядке, вполне харизматичный человек и очень интересный собеседник. За время нашего общения мы настолько сроднились, что я бы уже никогда не оставил этого человека одного. Не перестану ухаживать и посещать его каждый день, не зависимо от того, буду работать тут или нет.

Время шло, и вот, однажды, Владимир Федорович крепко взял меня за запястье и властно сказал:

– Садись, – указав на стул, который всегда стоял около его кровати.

Он спросил, хочу ли я знать правду об истинной причине, почему он здесь. Я немного оторопел, но придя в себя, одобрительно покачал головой. С таким серьезным лицом я его не видел никогда, даже когда первый раз пришел к нему. Видимо, Владимир Федорович начал доверять мне, и поведал свою историю, именно ту историю, рассказав которую он очутился тут, и которую он решил никогда больше никому не рассказывать, но для меня сделал исключение. Дальше я буду рассказывать с его слов:

– Я родился и вырос в деревне под Ярославлем. Мама у меня была учителем в школе, школа находилась в соседней деревне. Каждое утро, кроме субботы и воскресения, ровно в пять тридцать она на автобусе, он ходил всего два раза в день, уезжала на работу, потом в восемь вечера, она возвращалась. Занималась домашними делами, в выходные уезжала на рынок. Отец работал завхозом в сельском совете. Крепко выпивал, но никогда не валялся и не буйствовал, так же я его никогда не видел пьяным, но запах алкоголя от него чувствовался всегда, при плотной беседе. Отец был постоянно занят, без дела не сидел вообще, у него было очень много работы. Если он был не на работе, то занимался делами по дому и по хозяйству. Так что я всегда был предоставлен сам себе. В деревне было много ребят, почти всегда мы гуляли все вместе. Пускали кораблики, бегали купаться и рыбачить на пруд. Удочки мастерили сами из палок, хорошее было время, – вздохнул Владимир Федорович.

В его глазах отчетливо читалась печаль, тонкая слеза скатилась по, вымученной временем, щеке.

– Так вот, – как бы одернувшись, продолжил он. – Однажды днем, мы, как обычно, бегали с друзьями по улице. Помню, день был очень теплый и солнечный, если не ошибаюсь, было это в середине августа. Мы играли, громко кричали и смеялись. У нас в деревне стоял дом, у него была очень дурная слава. Родители всегда запрещали нам даже приближаться к нему. Причин нам, конечно, никто не объяснял. По воле случая, мы оказались, в этот день, прям напротив этого злополучного дома. На вид это был обычный деревенский деревянный дом, выкрашенный когда-то в синюю, но ныне уже серую выгоревшую краску. Окна были перекошенные, стекла заклеены пожелтевшей газетой. Просто неухоженный домишка с покосившимся, почти рухнувшим, забором. За этим забором послышались голоса множества людей, все ребята в страхе разбежались. Видимо, родители им тоже запрещали тут играть и подходить к дому. Я остался, не помню, что послужило причиной этому поступку.

Я просто стоял на тропинке напротив дома, и молча смотрел. Калитка, со скрипом, отворилась, оставив неглубокую рытвину на земле. Я увидел, как множество людей, не знаю точно сколько, навскидку, не меньше двадцати, высыпали оттуда. Все эти люди были одеты в одинаковые длинные одежды, темно-красного, почти черного цвета. Они выстроились в круг. Потом, еще два человека вынесли из калитки небольшой темно-синий гроб. Поставили его на два табурета, крышку поставили рядом, облокотив на забор. Мне отчетливо запомнилось, что на крышке не было креста. Все стоящие в кругу, заунывно, пели на непонятном языке, в руках у каждого горела свеча. Я просто стоял и смотрел, меня, словно, парализовало от ужаса. Один человек был одет в черные одежды, он размахивал руками и что-то громко кричал. Слов было не разобрать, но все это, вперемешку с пением, наводило ужас на всех людей. На улице не было даже животных. Деревня, словно, вымерла в один миг. Небо стало серым, теплые лучи солнца скрылись за облаками. Я, все также, стоял и не шевелился. Человек, стоящий у гроба, быстро направился в мою сторону. Как сейчас помню, как ужас сковал меня, – Владимир Федорович показал мне трясущуюся тонкую руку, покрытую огромными мурашками. – Хотелось заплакать и бежать, но я стоят на месте, не мог пошевелиться. Этим человеком оказалась женщина, лет сорока, она так крепко схватила меня за руку, что остались кровавые следы на запястье. Эти следы не сходили, наверное, месяц. Она схватила меня и потащила к гробу, находящемуся в центре поющего круга. Когда она меня туда подвела, в гробу, я увидел лежащую девочку, примерно моего возраста. У нее были светлые, длинные волосы, глаза закрыты. Лицо выглядело умиротворенным, оно было словно из воска. Женщина дала мне кусок черного хлеба и поцеловала в лоб, затем наклонилась и на ухо, но в голос приказала:

–Целуй!

Я замер, глядя на бледные, холодные, мертвые уста. Женщина, тем временем, силой наклонила меня к губам девочки. Мне не оставалось ничего другого, как поцеловать, куда приказано. Затем меня заставили повторять заклинание на непонятном языке. Так повторялось несколько раз. Женщина довольно улыбнулась, от этого я чуть не упал в обморок. Слезы градом катились у меня из глаз, но на это никто не обращал внимания. Она дала мне свечу и два вытертых старых кольца из желтого металла, приказала капать свечой девочке на платье, затем она приказала надеть кольцо на безымянный палец покойницы, а второе на мой. Я сделал все, как она велела.

Очнулся я дома на своей кровати, мама сидела на стуле около меня. Папа что-то бормотал в сенях. Увидев, что я очнулся, мама крепко меня обняла, я посмотрел ей в глаза и понял, что она плакала не один час. Казалось, даже, что она немного постарела. На звуки прибежал отец, он так же сел ко мне на кровать и обнял меня. Я вообще не понимал, что происходит и просто заплакал, точнее зарыдал. Рыдал я весь вечер, не мог остановиться, потом не заметил, как уснул.

Утром, когда проснулся, отца не было, мама ходила по дому, занималась делами. Это очень удивило меня, ведь в это время ее никогда не было дома. Как я потом выяснил, она взяла отгул. Затем меня словно током ударило, я посмотрел на правую руку. Вздохнул с облегчением, кольца на ней не было. О случившемся никто не говорил, а я и не спрашивал. Вскоре все забылось.

Прошло, примерно, полтора месяца, как я потом подсчитал, ровно сорок дней. Как сейчас помню, на улице был жуткий ливень, гремел гром, молния сверкала, освещая комнату. Я долго не мог заснуть. В какой-то момент, я почувствовал сильный запах свежее скошенной травы и гниющих листьев. В углу комнаты появилась, та самая, мертвая девочка. Она была окутана полупрозрачной дымкой. Ничего больше не происходило, она просто стояла и негромко пела песню на непонятном языке. Клянусь тебе, Олежка, я не спал! Это было все на самом деле.

Она приходила каждую ночь, на протяжении многих лет. Приходила, просто стояла в углу и пела песни. Ее появления, не всегда были явными, но ее присутствие я ощущал постоянно. Спустя какое-то время она стала требовать, но не говорила, что именно хочет, происходило это так: я просыпался ночью от страшного грохота, в комнату вбегали родители, я сидел у себя в кровати весь в слезах, а вокруг творился хаос. Все было перевернуто, несколько раз она опрокидывала шкаф, потом родители вынесли всю мебель у меня из комнаты. Они никогда ничего не спрашивали, словно знали все, но тема эта всегда была табу в нашем доме.

Вскоре, папа угодил в больницу с инфарктом. Мама перестала ходить на работу. Однажды я вернулся домой из школы, у нас в гостях была очень странная женщина. Она внимательно смотрела на меня, потом сказала:

– Подойди!

Я посмотрел на маму, она утвердительно кивнула. Женщина взяла меня за руку, посмотрела, щурясь, потом спросила у мамы:

– Где кольцо?

Мама заволновалась и сказала, что подбросила его в церковь. Женщина объяснила, что так делать было нельзя, это создаст определенные сложности в работе. Я, молча, стоял и хлопал глазами, помню лишь то, что мне было очень страшно. Женщина взяла со стола ножницы и отрезала у меня небольшой клок волос. Мама рассказала ей, что, когда меня нашли, у меня также был выстрижен небольшой клок волос, и не было воротника на сорочке. Женщина внимательно слушала, потом сказала мне закрыть глаза. Как только я закрыл, сразу же почувствовал резкую боль в ладони, попытался одернуть руку, но она держала ее очень крепко. Открыв глаза, я увидел на ладони разрез, в котором белели кости. Я закричал и стал плакать. Посмотрел на маму, она обняла меня за плечо и сказала:

– Потерпи сынок, так надо.

Голос ее звучал спокойно, но на глазах были слезы. Кровь быстро заполнила рану, женщина что-то говорила маме про глубокую кровь, про сильные обряды, я не очень это помню. Женщина собрала кровь в стеклянную баночку и ушла. Ночи стали проходить спокойно, больше девочка не являлась ко мне.

Однажды, на святки, я проснулся посреди ночи. И, о Боже! В углу стояла та самая девочка! Ее лицо стало другим, она была очень злой, от нее прямо веяло холодом. И снова комнату наполнял этот запах, запах свежескошенной травы и гниющих листьев. Ужас, острой болью, пронзил мое сердце, она исподлобья смотрела на меня демоническими, черными глазами. Поза у нее была, как у зверя, в тот момент, когда он готов наброситься. Очнулся я в больнице, весь в бинтах, различные приборы, капельницы все торчало из меня. Позже я узнал, что у меня был сердечный приступ, но все обошлось, и скоро меня выпишут, операция не требуется. Когда врачи разрешили мне вставать, я подошел к зеркалу, оттуда на меня смотрел маленький, но словно постаревший и сильно седой мальчик, даже волосы на голове стали реже.

Спустя неделю мы поехали домой. И первая же ночь закончилась новыми проявлениями полтергейста у меня в спальне. Я расплакался и побежал спать к родителям. Они меня заботливо приняли. На следующий день мама, снова, привела эту женщину. Папа, как всегда, пропадал на работе. Женщина сильно нервничала, долго о чем-то беседовала с мамой. Мама тоже стала сильно нервничать и плакать. Потом они еще беседовали, но уже на повышенных тонах. Женщина повышенным тоном, размахивая руками, что-то говорила маме, затем они позвали меня. Женщина грубо схватила мою руку, щурясь, стала всматриваться в нее.

– Вот оно это кольцо! Ты его выкинула физически, но заклинание осталось. Это очень сильная магия, она может быть не под силу никому, из известных мне людей. Если бы ты оставила кольцо, все могло оказаться проще.

Мама виновато молчала, опустив глаза вниз.

– Оставь нас, – приказным тоном сказала женщина, – ты должна понимать, что это единственный шанс спасти его. И даже если я сниму заклятие, то венец безбрачия останется навсегда. Он на всю жизнь обречен на одиночество.

Мама вышла из комнаты, затем я услышал, как заскрипела входная дверь. Мама, видимо, вообще ушла из дома. Страх окутал меня, на грудь навалилась боль. Протянув мне тряпочный мешок, женщина приказала:

– Одень его на голову, быстро!

Я очень боялся ее и мигом натянул мешок. От этого мне стало еще страшнее, я просто стоял и плакал. Было темно и ничего не видно. Ожидание того, что меня ждет, еще сильнее наводило ужас. Руки, ноги, все тряслось, как у куклы марионетки. Мешок пах чем-то странным, я начал как- будто погружаться в бессознательное состояние. Женщина, что-то бормотала полушепотом, я не понимал слов. Запомнилась мне лишь фраза, которую я отчетливо слышал на протяжении всего ритуала. Это была фраза «имя имен». «Имя имен, имя имен» – эхом отдавалось у меня в голове. Я открыл глаза. Находился я в своей кровати, рядом сидела мама и держала меня за руку. Мне было больно, я поднял правую руку, она была замотана толстым слоем бинта. Мама мне шепотом сказала:

 

– Не бойся сынок, так надо.

Ее нежная рука гладила меня по голове, я чувствовал спокойствие и защиту. Когда меняли повязку, мне не давали смотреть на руку. Спустя время повязку сняли вообще, я увидел, что у меня нет безымянного пальца, он был отрезан под самый корень. Слезы покатились из глаз, но мама меня успокоила. Потом я смирился с этим. Жизнь наладилась, мы жили так, словно ничего не было.

Родителей не стало уже давно, тот злополучный дом, однажды ночью сгорел. Наш дом стал не пригоден для жилья, из-за множества болезней и возраста я не мог его поправить. Кстати, вот доказательства, – Владимир Федорович протянул мне правую руку, открытой ладонью вверх. На ладони я увидел большой, широкий шрам. То, что у Владимира Федоровича не было безымянного пальца, я заметил почти в первый день нашего общения, но этот шрам не видел никогда. – Так вот, – продолжил он. – Когда я хоронил родителей, узнал тот запах. Это был запах кладбища. Именно там часто пахло скошенной травой и гниющими листьями. Когда я уже не мог следить за хозяйством, да и дом стал совсем ветхим, я приехал сюда. Недавно мне вспомнилась одна деталь. Та женщина говорила, что защита будет действовать, пока она жива, что-то там про круг, который смыкается, про какой-то ключ, или что она ключ. Я не очень помню, да и слышал далеко не все. Но вот, Олежка, что я хочу сказать. Сегодня ночью я снова почувствовал этот запах. – Я видел неподдельный страх в его глазах. – Это значит, что она снова придет? – С опаской и детской наивностью, спросил он.

– Нет, конечно, Владимир Федорович, – сам себе не веря, ответил я.

– Ну да, – задумчиво сказал он. – Я же проснулся, и никого не было рядом. Наверно, уже чудится на старости лет.

Мы поговорили с ним, рабочий день подходил к концу. Я закрыл дверь на замок, сдал ключ охране и ушел домой. Ночью я очень плохо спал, можно сказать, практически не спал вообще, меня сильно тянуло на работу. Приехал раньше на два часа, охранник меня уже знал, и без проблем пропустил. Я взял у него ключи, расписался в журнале и пошел к Владимиру Федоровичу, мы уже давно завтракали вместе. Заглянул в окошко, он спал, это не удивительно, рано еще. Открывая дверь, я старался создать как можно больше шума, чтоб разбудить его, но он не реагировал. Тогда я разволновался, но преодолев страх, подошел к нему. Владимир Федорович лежал, лицом отвернут к стене. Я несколько раз громко позвал его по имени, реакции не последовало. Отдернув одеяло, я увидел, что к стене повернута только его голова, туловище же лежало передом ко мне. Лица я не видел, видел только ухо и щеку, они были фиолетового цвета. Слезы, непроизвольно, лились из глаз, я выбежал в коридор и громко закричал.

Как, потом, рассказала Марина, на его одежде нашли воск. Но, так как он не курил, то свечу поджечь не мог, да и негде ему было ее взять, если только я не принес, а я не приносил ничего подобного. Я был настолько расстроен, что мог многое не заметить, о чем сейчас сильно жалею. Владимир Федорович стал мне по-настоящему близким человеком, его уход, это для меня личная трагедия. Хоронить его было некому, поэтому я продал, за полцены, свой компьютер, собрал все накопленные, за время работы, деньги и взял это дело в свои руки. На похоронах были только мои родители, они так же помогли связями и деньгами, и персонал больницы. Я долго плакал, Марина обнимала меня, с ней мы тоже стали близки.

Прошло уже пять лет. После смерти Владимира Федоровича, я сразу уволился. С Мариной мы поддерживаем общение. На протяжении всего этого времени, я ухаживаю за его могилой. Позже, случайно, в разговоре Марина рассказала мне, что под кроватью Владимира Федоровича нашли кольцо из желтого металла, она положила его в гроб. Я сорвался и сильно накричал на нее. Как я недосмотрел! До сих пор испытываю за это чувство вины. Остается много вопросов в этой истории, но все они, похоже, интересуют только меня. Причиной смерти указали несчастный случай. Кому надо выяснять правду? Ведь это был никому не нужный, одинокий старик. Рассказать эту историю, я счел своим долгом, так сказать делом чести, ведь пока жива память, живет и сам Владимир Федорович.

Искушение

В нашем, захудалом, городке, жизнь идет размеренно, здесь никогда ничего не происходит, поэтому каждое малейшее событие, невиданная роскошь. Его обсуждают месяцами, событие сразу обрастает слухами, и перестает быть просто обыденной мелочью, а становиться целой эпопеей. А если произойдет, что-то по-настоящему значимое, то это вообще станет событием вселенского масштаба.

В один, «прекрасный», день именно так и произошло. Почти на окраине города был старый оборонный завод. Завод этот был много лет заброшен, само же помещение имело очень дурную славу. Одна из причин – это то, что там собирались различного рода маргинальные личности. Часто нападали на людей. Вторая причина – там часто пропадали люди. За заводом, неподалеку, была деревенька. Местные обходили его стороной, а в темное время суток, так вообще панически боялись даже мимо идти.

Так вот, на территории завода произошло самоубийство. Из окна на пятом этаже, из комнаты, где раньше располагалась администрация, выбросился молодой парень. Это сразу же породило огромное количество слухов, и как я уже упоминал выше, обсуждалось долгое время. Многое говорили про этого парня, что он был наркоман, что его сбросили наркоманы, про якобы огромные долги, было очень много различных версий. Люди любят смаковать чужую беду и боль. Как мне удалось выяснить позже, у полицейского, моего бывшего одноклассника, погибший был приезжим из Санкт-Петербурга, в крови у него никаких веществ не было обнаружено. Меня сильно веселили люди, которые сочиняли байки и рассказывали мне, что это был их друг, товарищ, брат, который плотно сидел на наркотиках и много в этом духе, но, я-то знал правду.

Не прошло и месяца, как город потрясло новое событие. На том же месте, нашли еще одного погибшего, он, так же, бросился из окна комнаты администрации завода. Мне удалось выяснить, что парень, так же, был приезжий и что в крови у него не было никаких примесей, он пошел на этот шаг совершенно сознательно. В течение месяца произошло четыре подобных случая. Каждую неделю завод забирал, чью-то жизнь и ломал судьбы родственников погибших ребят, раз за разом. Полиция, после пятого случая, все же выставила там охрану. Ровно два месяца все было тихо. Слухов, конечно, от этого меньше не стало, люди очень боялись этого места. Мне на момент происходящего было около двадцати лет. Я был начинающем журналистом, и разоблачение этой истории являлось для меня хорошим шансом стать известным в своем городе, и получить достойную работу. Полицейские сняли охрану ровно через два месяца, объясняя тем, что в бюджете на подобные мероприятия средств не выделяется. Для меня это было хорошей новостью.

Однажды, вечером я взял все необходимое и отправился обследовать это трагическое место. Предвкушая, какой колоссальный успех меня ждет после публикации этой работы. Преодолев полицейскую ленту, ей было обмотано все, что можно, вокруг, я без труда оказался на территории завода. Сделав пару снимков, с различных ракурсов, места, где нашли все тела, я отправился внутрь. Внутри это было обычное, заброшенное здание, каких много в любом городе. Облезшие стены, исписанные различными, непонятными, надписями из баллончика, строительный мусор, песок, множество бутылок и шприцов. Большая бетонная лестница, напоминающая подъездную, уводила меня все выше этаж за этажом. Все вокруг было одинаковым и скучным. Пройдя на пятый, он же верхний этаж, мне стало как-то не по себе. На улице был очень теплый, летний вечер, тут, в помещении, было ужасно холодно и сыро, словно в морге. Под ногами громко хрустел мусор и осколки стекла. Я вообще-то не боюсь таких мест, но чем ближе я был к тому злополучному кабинету администрации, тем больше паника наваливалась на меня, невыносимо давила на грудь, заставляя сердце биться чаще и сильней. Меня не покидало ощущение чьего-то присутствия, но умом я понимал, что нахожусь тут совершенно один.

Рейтинг@Mail.ru