Мария Викторовна и Евгений Алексеевич Кабачковы преподавали в 72-й школе биологию. Семья учителей. Звучит благородно, кто бы что ни говорил. Женаты они были уже пятнадцать лет. Их сын учился в этой же школе, в 8 «А» классе. В коллективе к ним относились с уважением, их ценили и ставили в пример. Образцовая семья, думали другие и замирали в умилительной улыбке, когда видели, как Кабачковы вместе шагают на работу – худощавый Евгений Алексеевич и полноватая Мария Викторовна. Они, кстати, не всегда были такими. Много лет назад, когда они только познакомились, оба были среднего веса и даже (что отмечалось многими) одинаковой наружности – «прямо как братик с сестричкой». Но сейчас от старого портрета почти ничего не осталось. И касалось это не только внешности.
Мария Викторовна заприметила нового человека. Константин Федорович быстро считал ее намерения и принял самое разумное решение: сохранять по возможности дистанцию, избегать откровенных разговоров и заигрываний. Во-первых, дама она была замужняя. Во-вторых, репутация в коллективе – вещь не последняя. В-третьих, наконец, – и это самое главное, – ему было совершенно не до этого. Впрочем, это уже отдельная история.
Марию Викторовну, однако, нисколько не смутило такое отношение к ней со стороны нового человека. Она все понимала, как ей казалось. Застенчивый, рассудительный, осторожный… Все это поправимо, думала она. Ее даже не смущала разница в возрасте (она была на восемь лет старше), настолько она была в себе уверена. Точнее, в своей правоте. Потому как она всем сердцем верила, что сама судьба привела в 72-ю школу нового человека.
Человека, которого она так долго ждала.
Первый откровенный разговор случился между ними довольно быстро: и двух недель не прошло с появления Константина Федоровича в школе. До этого были только взгляды, жесты, намеки – со стороны Марии Викторовны. Причем неудачи возбуждали в Марии Викторовне еще больший интерес к новому учителю, и с каждым следующим разом она становилась настойчивее. Однажды она перехватила его в хаосе перемены и попыталась вытянуть из него всю его личную жизнь, но успехов в этом деле почти не достигла. Она нисколько не обижалась на нового человека за его короткие ответы (или вообще за их отсутствие). Она даже не замечала, что ему не очень приятен ее допрос. В какой-то момент она стала активно намекать на необходимость встречи – личной, вне работы.
– Нет времени, – отвечал на это Константин Федорович, – нет времени.
Тогда она попросила его номер телефона: «Надо же нам как-то связь поддерживать вне школы».
Константин Федорович продиктовал ей номер.
Так вышло, что он ошибся в одной цифре, – специально или нет: кто же знает?
Весь вечер Мария Викторовна, сама того не зная, переписывалась с незнакомцем. Тот даже не был против интимных фотографий, которые она ему отправляла. А когда она предложила встретиться, неизвестный искренне извинился и сказал, что его не отпустят из дома престарелых.
Мария Викторовна долго думала над их «отношениями» с новым учителем. Сначала ей казалось, что стоит ей пару раз подмигнуть – и Константин Федорович кинется к ней со страстными уговорами и непристойными шепотками, этакий жаждущий юнец, которому улыбнулась удача. Но после безуспешных наступательных попыток роли пришлось пересмотреть.
Теперь Константин Федорович в ее мыслях постепенно превращался в Костика. А его дурацкий розыгрыш только все упрощал. Вся его сложность, решила она, была лишь на поверхности. На деле же – самый обыкновенный ребенок. Все его отказы она теперь воспринимала как проявление стеснительности, которую необходимо разрушить. Но это совсем неплохо.
Так даже интереснее.
В тот день Мария Викторовна ворвалась после уроков в кабинет математики и стала, что называется, говорить начистоту. Это был их первый разговор после того «недоразумения» с чужим номером.
– Я ценю ваше чувство юмора, но нельзя же быть таким жестоким! Зачем вы поступаете так со мной? Неужели я вам совсем не интересна?
– Совсем, – ответил Константин Федорович.
Мария Викторовна застыла. Она не ожидала такой быстрой развязки. А поскольку это было против ее планов, она решила проигнорировать его ответ. Сцена продолжилась:
– Перестань издеваться надо мною. Я ведь влюбилась в тебя, Костик. Я готова на все. На все ради вас!
Кабачкова стала наступать. Она пыталась его обнять, поцеловать. Константин Федорович скидывал то одну, то другую ее пятерню.
– О чем вы говорите? Какая влюбленность, Мария Викторовна! Вы же взрослый человек. Прекратите! Сейчас же! Вы меня совсем не знаете. Уму непостижимо. Вы замужем, в конце концов. Прекратите. Имейте достоинство.
Слова на нее, кажется, подействовали. Она отошла в угол и, отвернувшись, расплакалась.
Это длилось пару минут. Константин Федорович молча наблюдал за ней, на мгновенье ему стало совестно перед этой женщиной, но потом он вспомнил, что уже пора идти домой, поэтому деликатно намекнул ей на это:
– Вы меня задерживаете.
Она повернулась. Выглядела не столько заплаканной, сколько уставшей.
– Достоинство? Мне больше не хочется думать о достоинстве. Я и так слишком долго себя обманывала. Половина жизни прожита зря. Но зато я думала о достоинстве. А сейчас я понимаю, что все это было глупо, необязательно. Бессмысленно. Когда я наконец осознала, что он полное ничтожество, укравший и растоптавший всю мою жизнь, я решила, что пора что-то менять. А потом появился ты. Это был знак. Я поняла, что хочу быть с тобой. Неважно как. Открыто. Тайно. Мне все равно. Но я хочу любить и быть любимой. Я много прошу?
Наступило молчание. Константин Федорович не знал, каким словом его прекратить и стоит ли вообще это делать.
– Да, – сказал наконец он дрогнувшим голосом, – вы просите много.
Жалкий вид Кабачковой почти растрогал его. Он теперь понял, что не столько она сошла с ума, сколько отчаялась. И от отчаяния накрутила себя. Выдумала какую-то любовь и прочий бред. Лишь бы уйти от реальности, невыносимой и пугающей. Утешить ее, однако, Константин Федорович не решился: вдруг она поймет не так, расценит как сигнал к действию.
– Я не понимаю вас, – почти шепотом проговорила Мария Викторовна, снова перейдя на «вы». – Все дело в нем? Если вы боитесь его, то не стоит. Он жалок. Ему плевать. Он и слова не скажет. Поверить не могу, что все эти годы я была такой дурой и ничего не понимала… Или я… я пугаю вас своей настойчивостью? Нет, вы не подумайте, – смех, – я не хочу за вас замуж. Хватит с меня! Я предлагаю вам интрижку. Роман. Страстный, настоящий. Бесстыдный, вульгарный.
Она замерла в ожидании, но Константин Федорович продолжал молчать. Взгляд его утешал ее, но слова по-прежнему оставались роскошью.
– Я вам не нравлюсь? – спросила она. – Я… я выгляжу поношенной? Господи, как стыдно.
Она закрыла лицо руками и отвернулась к стене. Затем она стала приводить себя в порядок: носовым платком вытерла слезы, высморкалась, прокашлялась, еще раз высморкалась.
– Видели бы вы меня, когда мне было двадцать.
Она повернулась. На лице возникла мечтательная улыбка, которая, впрочем, быстро исчезла. Она странно посмотрела на Константина Федоровича. Он не сразу понял, что глядела она не на него, а на свое прошлое.
– Я всегда знала, что могу быть с любым. Стоит только намекнуть. У меня были поклонники. И не только студентики. Был один взрослый мужик, который клялся, что бросит жену, если я скажу «да». Но я не была гулящей, никогда не была. Просто я власть над вами ощущала, над мужиками. А потом я встретила его. Я обманулась. Мне тогда еще не хватало мозгов, чтобы понять, что он ничтожество. Я даже не замечала, во что я превращаюсь рядом с ним. Во мне нет теперь той силы, которая раньше вас всех притягивала. Не потому, что я растолстела. Ее просто нет. Я ее потеряла, пока жила рядом с ним. Я много чего потеряла.
Она замолчала, но вид ее по-прежнему был возбужденным, словно несколько мыслей еще рвались наружу. Однако она сделала над собой усилие, чтобы сдержать их.
– Мария Викторовна, – сказал Константин Федорович, – мне очень жаль. Жаль, что вы оказались в таком положении. Я не хочу, чтобы вы считали меня жестокосердным человеком. Это не так. Я готов вам помочь, я готов утешить вас. Но только не таким способом.
Кабачкова шмыгнула носом.
– Много я наговорила… – сказала она, как бы извиняясь.
– И вы простите меня. За мою истерику. Вы действительно меня напугали своей настойчивостью.
Она улыбнулась. Константин Федорович улыбнулся ей в ответ.
– Так гораздо лучше, – сказал он.
Кабачкова покраснела – так сильно, словно это был самый лучший комплимент в ее жизни. Она развернулась, чтобы уйти, но потом резко вернулась к Константину Федоровичу. Он на мгновение испугался, но Кабачкова остановилась в метре от него. Протянула руку. Константин Федорович пожал ее. Она глубоко вдохнула, будто собралась сказать что-то важное, но вместо этого лишь порывисто выдохнула.
– Друзья? – спросила она.
– Друзья, – ответил Константин Федорович.
Она снова улыбнулась и даже как-то странно хихикнула, как школьница.
Потом она наконец ушла – походкой гордой, нарочито от бедра.
Раскол в семье Кабачковых произошел месяц назад. Внезапно, как говорят в таких случаях: ничто не предвещало.
Был поздний вечер. Кабачковы готовились ко сну. Мария Викторовна отвернулась к стене и закрыла глаза. Последнее время со сном у нее были проблемы. А нет ничего хуже, чем после плохого сна идти в школу на десять уроков. Но тут под одеялом к ней потянулась просящая рука мужа. Сначала она, то есть Мария Викторовна, решила притвориться: я сплю. Но Евгений Алексеевич не планировал отступать, уж слишком он соскучился по большому мягкому телу жены. Ладонь его безнаказанно продолжала гладить ее живот. Но как только он попытался добраться до заветного места, Мария Викторовна не выдержала:
– Прекрати, пожалуйста! Я хочу выспаться, у меня нет сил.
– Тише ты! Славку разбудишь! – перепугался Евгений Алексеевич.
Через полминуты он, впрочем, продолжил:
– Брось, Машуль. Я соскучился. Давай, быстренько. Просто повернись. – Затем он ухмыльнулся. – Хотя можешь и не поворачиваться.
После этих слов Кабачкова вспыхнула.
– Прекрати! – закричала она. – Я же попросила. Неужели так сложно уступить мне? Мы и так всегда все делаем так, как ты хочешь!
Реакция жены удивила Евгения Алексеевича, если не сказать – напугала.
– Машуль, ты чего? – аккуратно спросил он.
– Ты уже достал меня потому что! – прошипела она в стену.
Он помедлил с ответом, а потом тем же спокойным голосом сказал:
– Не сердись, Машуль, все хорошо. Ты действительно устала. Спи. Спокойной ночи.
Кабачков чмокнул ее в плечо и, забравшись под одеяло, повернулся в другую сторону.
– Какой же ты всегда спокойный и рассудительный! Прямо солнышко. Господи, как же мне это надоело.
Тут Кабачков смахнул одеяло, поднялся и включил свет. Жена недовольно замычала.
– Что с тобой? – спросил он. – Что-то случилось? Почему ты мне не рассказываешь? Что-то на работе?
– Что-то на работе, – повторила она с раздражением.
– Машуль, поговори со мной.
Она закрыла лицо руками и прошептала:
– Как же я устала…
Кабачков ждал, пока она продолжит. Молчание длилось с минуту. Наконец она заговорила (по-прежнему смотря в стену):
– Сегодня, когда я шла с работы, меня заметила Искулова.
Это была их соседка, одинокая женщина тридцати лет.
– Она была за рулем. Подбросила меня. На новенькой «тойоте»…
– Так вот в чем дело, – ухмыльнулся Кабачков. – Старая история. Не думал, что мы к ней вернемся.
Мария Викторовна повернулась к мужу. Она была зла. И, кажется, опасна.
– Если тебе на это наплевать, не значит, что и мне тоже. Для меня это было важно.
Дальше она стала пересказывать действительно старую историю. Она всегда мечтала о машине. Мечтала получить права и сесть за руль. Она даже начала ходить в автошколу. Но у нее получалось не очень. Туповатые инструкторы своими криками только усиливали ее неуверенность в себе. Она сильно переживала из-за этого, стала нервной, плакала по ночам. Тогда муж (Кабачковы тогда только поженились) сказал, чтобы она прекратила над собой издеваться и бросила автошколу. После долгих споров она наконец согласилась.
– Зачем я тебя тогда послушала? – говорила Мария Викторовна. – Доучилась бы, сдала на права. Потом машину бы купили…
– Сдалась она тебе! Машина эта. У меня тоже нет прав. Спокойно без них живу.
– У меня мечта была. Я с детства хотела иметь машину. Ты же все это знаешь. Зачем я тебя послушала, – повторила она. – Сам не хотел учиться – и мне не дал.
– Потому что это не мое. Сто раз про это говорили. Не мое. И не твое.
– С чего ты взял!
– Потому что я тебя хорошо знаю. Я тебя знаю лучше, чем ты.
– Прекрати. Слушать противно.
Евгений Алексеевич тяжело вздохнул.
– Поверить не могу, что мы ссоримся из-за такой ерунды. Нашла, на кого равняться. На Искулову. Господи, да посмотри ты на нее. Она никому не нужна. Ни семьи, ни детей. А ты ей завидуешь. Это же глупо.
Кабачкова развела руками.
– Твой вечный аргумент! Ну еще бы! Ты живешь хорошо, потому что есть те, кто живет хуже тебя. Что десять лет назад, что сейчас. Ты не меняешься… Женя, почему ты не можешь понять, что дело не только в этой сраной машине?
– Тогда в чем?
Она злобно посмотрела ему в глаза.
– Дело в тебе.
Кабачков стал растерянно смотреть по сторонам, ему нужна была опора: садиться рядом с женой он теперь боялся. Он сел на стул – на безопасном расстоянии от нее.
– Говори, раз начала.
– Ты мне неприятен. Я ничего не могу с собой поделать. Сначала я отгоняла от себя эти мысли. Повторяла себе, что ты мой муж. Что я родила от тебя сына. Но с каждым днем этот груз становился все тяжелее. Я говорю тебе гадости, а мне даже не стыдно. И никаких угрызений совести. Я такой никогда не была… Дело не в сраной машине, – повторила она, – а в болоте, в которое ты меня затащил. Ты всегда довольствовался малым. Ты даже не хотел большего. Уверена, что в детстве для тебя вершиной счастья была похвала на школьной линейке. Да, могу поклясться. Ты и сейчас готов обоссаться, когда тебя Куча хвалит на совещании. В пример ставит! Господи, как это убого. И ведь тебе больше ничего не надо! Тебе нравится быть крупной рыбой в маленькой грязной луже. Но самое ужасное, что ты и меня такой сделал. Обрубил все мои желания и мечты. Помнишь, как я хотела открыть частную школу? Это была настоящая возможность. Аренда была бы копеечной. Лариска со своим опытом мне бы тогда подсказала, что и как. Но нет же! Ты стал обрабатывать меня, промывать мне мозги, убеждать, что и это не мое, что я должна работать в школе. По натуре я, видите ли, не бизнесмен, а педагог. Спасибо тебе! Спасибо, что открыл мне глаза. Посмотри на меня. Вот я теперь сижу перед тобой, с мешками под глазами, затраханная уроками, ненавидящая детей. Ты этого хотел? Можешь радоваться. Я соответствую своему мужу. Я тоже превратилась в такую же местечковую хуйню, как и ты. А ведь хотела я совсем другого от жизни.
Она закончила. Кабачков лишь ухмыльнулся своей фирменной ухмылкой.
– Я и не знал, что ты настолько меня ненавидишь.
Мария Викторовна посмотрела на него, и в ее злом издевательском взгляде читалось: теперь знаешь.
Кабачков молча забрал подушку с одеялом и пошел в другую комнату.
– Я хочу развода, – сказала ему в спину жена.
Он, не поворачиваясь, спокойно ответил:
– Завтра поговорим. Утро вечера мудренее.
И выключил свет.
Мария Викторовна еще долго не могла уснуть. В голове крутились мысли, сбивая друг друга.
Почему, если у меня есть семья, я не могу хотеть чего-то еще?
Как столько лет я могла терпеть это?
И зачем, Господи, я взяла его дурацкую фамилию?
О разводе, впрочем, ни на следующее утро, ни после они больше не говорили. Однако и о примирении не было речи. Они почти не разговаривали. Если Евгений Алексеевич просто молчал, то его жена молчала и злилась. Он понимал: стоит только дать ей повод, то есть вернуться к ночной ссоре, как она снова вспыхнет, – а он к этому еще не был готов. Да и надеялся он, что Мария Викторовна все-таки остынет. Пусть не скоро, но остынет.
А потом в школе появился Константин Федорович. И стал невольным участником маленькой семейной драмы. Участие его не ограничилось одним неловким разговором с Кабачковой. Потому что через пару дней точно такой же неловкий разговор состоялся уже с ее мужем.
Когда Кабачков вошел в кабинет математики, Константин Федорович, тяжело вздохнув, приготовился ко второй серии. Вид у Евгения Алексеевича был спокойный, хоть это успокаивало. Кидаться на меня с кулаками вроде не собирается, подумал Константин Федорович.
Перед тем как начать разговор, Кабачков оценивающим взглядом пробежался по новому учителю. Затем, о чем-то подумав и ухмыльнувшись, он наконец сказал:
– Я к вам по делу. Личному.
– Евгений Алексеевич, позвольте, я вас перебью. Я бы не очень хотел, чтобы вы меня посвящали в свои личные дела. Уж простите, мне это неинтересно. Если у вас в семье есть какие-то проблемы, то и решайте их с женой. Со своей стороны я только скажу – чтобы не возникло недопонимания.
Проговорил это Константин Федорович ровным голосом, однако с нескрываемым раздражением. Более того, речь уже была заготовлена им на такой случай – а вдруг?
Но дальше произошло то, чего он не ожидал.
– Надо же, – сказал Кабачков, – я как раз хотел предложить вам обратное.
– Простите?
Евгений Алексеевич широко улыбнулся. Именно такой реакции он и ожидал.
– Я сразу заметил, как она смотрит на вас, – начал Кабачков.
Он сел за парту – значит, подумал Константин Федорович, он не собирается себя ограничивать: очередной душещипательный монолог. Впрочем, на этот раз Константин Федорович его не перебил: уж слишком интересным оказался поворот, любопытно, что будет дальше.
– Заметил и понял, что она выберет вас. Понимаете… Как бы получше это сказать.
– Неужели вы не репетировали? – с иронией в голосе спросил Константин Федорович.
Кабачков ухмыльнулся.
– Репетировал. Конечно, репетировал. Но вот сейчас я растерялся. Понимаете, я ведь точно не знаю, что вам уже известно. Она говорила вам гадости обо мне?
– Послушайте, – недовольно начал Константин Федорович, но тут уже Кабачков его перебил:
– Я понимаю, понимаю… Вы не обязаны. Но я уже и так вижу по вам, что она говорила про меня.
И как это ты интересно понял, подумал Константин Федорович. Кабачков был ему неприятен. Особенно тем, что он всегда чувствовал себя хозяином положения. Даже зная, что жена хочет наставить ему рога.
– Все очень сложно, Константин Федорович. Я буду с вами откровенен. Возможно, я даже буду более откровенен с вами, чем моя жена.
Константин Федорович вспомнил, как Кабачкова набросилась целовать его. Больше не хотелось бы таких откровений, подумал он.
– Начну с того, что я очень люблю свою жену. Вы даже не представляете, как сильно. Самое грустное, правда, что и она этого не представляет. Она была моей первой и единственной. Сейчас она, конечно, тоже – единственная, но, как вы видите… Я никогда не изменял ей. И в мыслях не изменял тоже. Мне повезло с ней. После такого начинаешь верить в судьбу. Я знаю Машеньку – как себя. Но она этого не понимает. Она обижается на меня. Злится! Ненавидит… Только потому, что я пытался и пытаюсь ее уберечь. Она ранима, пуглива. А вокруг столько… Ну, вы понимаете. Я не хочу, чтобы случилось что-нибудь неприятное. Что-то, что разобьет ей сердце. Точнее, я не хотел этого раньше.
Кабачков усмехнулся. Усмешка резко перешла в кашель – Евгений Алексеевич уже много лет не выпускал изо рта сигарету.
– Пардон, о чем я там говорил? А, вспомнил. Не знаю, был ли я прав, когда оберегал ее. Ведь, так или иначе, она чувствует себя несчастной. Хотя, пожалуй, она все равно бы пришла к этому.
– Пришла к чему? – спросил Константин Федорович.
– У нее обыкновенный кризис, – ответил Кабачков с таким лицом, будто это самая очевидная мысль на свете. – А может, и не самый обыкновенный. – Усмехнулся. – Понимаете, Машенька – умная женщина, но есть в ней один изъян. Несмотря на свой ум, характер у нее детский. Вот и реагирует она как ребенок. У ребенка внутри своя картина мира, светлая, беззаботная. А у взрослой Машеньки – реальная жизнь, которая этому не соответствует. Она не может перестроиться. Взрослый ведь человек – как? – не получилось одно: ладно, буду работать с тем, что есть, как говорится. А Машенька до сих пор в облаках летает. Она не понимает, что жизнь – штука сложная. Вместо этого она обвиняет меня, самого близкого человека. Вот так всегда. Заботишься, защищаешь, а потом – получай! Оказывается, это ты во всем виноват. Но я знаю ее хорошо. Я знаю ее лучше, чем она себя знает. Поэтому я не могу сказать ей всего того, что сказал вам, Константин Федорович. Она не поймет. Я разозлю ее еще больше. Она ведь меня манипулятором считает. Поэтому сейчас я решил так: пусть хлебнет жизни. Хочет погулять на стороне – пожалуйста. Это будет недолго. Кому она нужна со своими детскими капризами. Ведь так или иначе – они начнут проявляться и в отношениях на стороне. Я уже не говорю о том, что у нее есть сын, которого она любит. Сейчас она о нем, правда, забыла, но это все временно. Женщина на грани нервного срыва, понимаете, совсем не до Славки ей. Но она не сможет его оставить.
– В общем, вы полагаете, что она вернется, – заключил Константин Федорович.
– Так и будет, – согласился Кабачков. – Поэтому – дерзайте. Пользуйтесь. При условии, конечно, что этот разговор останется между нами.
– Странные у вас представления о любви, – сказал он.
Кабачков недовольно фыркнул.
– Это вынужденная мера. Чтобы сохранить все. Я ведь прощу ее. А она только больше меня ценить станет.
Интересно, подумал Константин Федорович, он ко всем относится как к детям – или только к своей жене?
Кабачков решил, что учитель математики обдумывает его предложение, поэтому радостно спросил:
– Ну как? Вы готовы?
– Вы шутите? – удивился Константин Федорович. – Нет, я не буду в этом участвовать. Я выслушал вас только из вежливости. Поэтому – самое время закончить разговор.
Кабачков был недоволен ответом. Впрочем, он быстро изменился в лице – и снова ухмыльнулся.
– Что ж, не вы – так другой. Кого-нибудь она найдет. Всего хорошего.
Кабачков поднялся и уже направился к выходу, но тут Константин Федорович его остановил:
– Евгений Алексеевич! Мне любопытно. Вы так смело предлагаете свою жену другим людям. Вы уверены, что другой мужчина непременно поматросит и бросит. А если они друг друга полюбят и она уйдет от вас?
Кабачков спокойно пожал плечами:
– Значит, я ошибался.
Спокоен, подумал Константин Федорович, он совершенно спокоен. А ведь говорит такие вещи. Или это только снаружи? Ведь не может быть такого, чтобы в душе этого человека было безразличие. Там должно твориться что-то страшное, невообразимое.
А между тем все так и было. И как бы Константину Федоровичу ни было сложно это вообразить, Евгений Алексеевич действительно не позволял чувствам засорять разум. Это не было усердной работой над собой. Он был таким от природы.
Кабачков любил свою жену, но любил по-своему. Эта любовь не была наполнена страстью. Но это была забота и защита близкого человека. А то, что Мария Викторовна – именно такой человек, Кабачков понял сразу. И, опять же, не потому, что он почувствовал сильный импульс, а скорее, наоборот: ему было очень легко с ней, спокойно. А любой нормальный человек, в представлении Кабачкова, стремится к спокойствию. Да, как он сказал, порой она вела себя как ребенок. Но с ребенком, считал он, работать можно. Можно его воспитывать и просвещать. Этим он, собственно, и занимался столько лет. Пока его Машенька не поставила себе цель: найти «нормального мужика».
За то время, что прошло с их ссоры, Евгений Алексеевич потерял пару килограммов. Не потому, что переживал, а потому, что жена перестала заботиться о его сытости. Сама же Мария Викторовна заметно поправилась. Это как раз было от серьезных переживаний, против которых у нее было одно средство – бисквитное пирожное. Так и боролась, с утра до вечера.
Впрочем, она нисколько не комплексовала по этому поводу. Иначе она бы не продолжала с таким усердием и оптимизмом искать себе любовника.
Она еще раз попыталась сблизиться с Константином Федоровичем, но тот в своем мнении не изменился. Всему есть предел, решила она. Этой мыслью и завершилась ее влюбленность в нового человека. Но грустила она не долго, пока в столовой к ней не подсел физрук, Андрей Сергеевич.
Он выбрал место без задней мысли, и с Марией Викторовной он только поздоровался, не глядя даже в ее сторону, потому как был сильно чем-то озабочен. С этим мужланом, решила она, будет попроще. Стоит только юбку приподнять до колена – и дело сделано.
– Что? – хмуро спросил физрук, поймав на себе щенячий взгляд Кабачковой.
– Я давно с вами хотела поговорить, – не растерялась та, облизнув губы и глупо хихикнув.
– О чем?
– Худеть мне надо. Уже в лифчик не влезаю. Хотела, чтоб вы мне чего-нибудь посоветовали. Упражнения там, не знаю. А еще лучше, если б лично со мною позанимались.
Физрук засуетился. Он проглотил котлету, которую не успел прожевать. Пошла тяжело – подавился, раскашлялся. Затем он залпом выпил стакан компота и прохрипел Кабачковой на прощанье:
– Надо бежать, урок.
Она провожала его глупым взглядом, пока он наконец не покинул столовую.
Еще пару дней она накручивала себя. Безумные свидания, страстные поцелуи. А потом она скажет мужу, что им пора расстаться. Скажет это спокойно, в его манере. Потому что в ней не будет злости, ведь она будет счастлива. Она даже простит это ничтожество, потому что будет выше всего этого.
Познавший счастье отпустит все обиды.
Выйдет благородно, решила она.
С Андреем Сергеевичем, или просто Сергеичем (именно так к нему все в школе и обращались), дела шли гораздо лучше, чем с Константином Федоровичем. Физрук, который, кстати, был ровесником Марии Викторовны, оказался сговорчивее. Он больше не убегал от нее, как это было в столовой. Наоборот, стоило им остаться наедине, он начинал распускать руки и пошло шутить. Впрочем, что-то странное Мария Викторовна в его поведении все же улавливала. При всей брутальности этого мужика, крепкого и лысого (да, он уже несколько лет как отсвечивал), случались в его поведении и какие-то… «сбои». Иногда он будто зависал. Или говорил невпопад, а потом приходил в себя. Мария Викторовна относилась к этому снисходительно, с иронией, потому как считала, что люди спорта несколько ограничены в интеллекте, – что, впрочем, нисколько ее не смущало; наоборот, ей было приятно чувствовать превосходство в этих отношениях.
– Нам пора встретиться в другом месте. Не все же в школе тискаться, – сказала она ему через неделю после того, как он впервые ущипнул ее за задницу.
– Я тоже больше ждать не могу. У меня уже яйца болят!
– А я о чем, глупенький! Сними номер в отеле. Сегодня вечером. Скинь адрес. И жди меня.
Никогда еще в своей жизни Кабачкова не вела себя так бесстыдно. Она это осознавала, и это ей очень нравилось – нравилось становиться «другим человеком».
Звучит парадоксально, но порой, чтобы поверить в себя, необходимо испытать все муки унижения. У Кабачковой со стороны жизнь была не такой уж и мучительной, но сама она так не считала.
Она оказалась в тупике, а из тупика есть два выхода: разбиться головой о преграду или… со всей озлобленностью развернуться и наброситься на весь мир.
Да, Кабачкова, заряженная гневом, не могла взглянуть на себя со стороны. Это состояние не подразумевает такой функции. Именно поэтому «чувство правоты» заставляло совершать что-то постыдное и испытывать неловкость у наблюдателя. Но все это – временное явление.
Вера в себя в таких случаях быстро заканчивается, потому как ей, вере, тяжело уживаться с многолетним опытом неудач; это состояние неестественное. А все позитивные мысли – накрученные, инородные.
Однако Кабачкова пока этого не понимала. Чтобы все это осознать, ей необходимо было дойти до предела.
И, что самое главное, не сойти с ума после этого.
До гостиницы она добралась на маршрутке. Сидела в самом уголке. Рот до ушей. Возвращение утраченного чувства: когда ты нужна и желанна. С мужем такого давно не было. Иногда она недоумевала: зачем она ему вообще для этого нужна? Это была не ирония, не злая усмешка. Но по эмоциональной шкале семейная близость уже давно не превосходила эффекта от самоудовлетворения. Он же зачем-то пыхтит, костями своими трясет. А на лице его все то же неизменное выражение: с таким видом он расплачивается в магазине, ставит оценки на уроке, смотрит хоккей. Его лицо излучает радость только тогда, когда Куча хвалит его на совещании. Все.
Затем Кабачкова попыталась вспомнить, когда у них было в последний раз все по-настоящему. Мысль уползала все дальше и дальше. Кажется, в тот день они ходили в кино. Точно. Потому что там была сцена, которая их неожиданно взбодрила. Был поздний вечер, когда они вернулись домой. Славка ночевал у свекрови. Сколько лет назад это было? И что это было за кино? Совершенно неожиданно второй вопрос стал мучить ее больше первого.
Впрочем, когда она вышла из маршрутки, эти ненужные мысли поехали дальше, без нее.
Она же потопала к гостинице.
Быстрым, счастливым шагом.
Даже немного вспотела. И если бы не холодный ветер в лицо, то она непременно сняла бы шапку.
Мужу она, нагло смотря в глаза, сказала, что поедет к подруге. Евгений Алексеевич не сразу встретил ее посыл, на мгновенье даже растерялся. Но все очень быстро пришло в порядок. Наконец-то кого-то нашла, радостно подумал он.
Кабачкова, однако, разглядела в его реакции долгожданную тревогу, озабоченность. Если бы ты только знал, посмеялась она про себя. Если бы ты только знал.
Взгляд мужа всплыл в памяти, когда она шагала по обшарпанному коридору гостиницы. Сейчас я тебе изменю. Она повторяла это несколько раз. Правда, с каждым разом удовольствие было все меньше. Тогда она, взглянув последний раз ему в глаза, отвернулась от него.
Вот он, номер 27.
Наконец-то.
Сергеич встретил ее в одних трусах. С пультом от телевизора в руке.
Кабачкова решила сострить: «Прихватил, если не встанет?» Но Сергеич то ли не понял, то ли это показалось ему не смешным: он никак не отреагировал на ее слова. Очередной «сбой», подумала Кабачкова.
Физрук выглядел уставшим. Во взгляде была словно какая-то неизъяснимая просьба, мольба. И даже его спортивное голое тело не сильно отвлекало от измученных глаз. Кабачкова чуть приуныла от этого вида: не такого она ожидала.
– Что-то случилось, мой хороший?
Сергеич натянуто улыбнулся: мол, все хорошо.