Подписка


(1850)[90]90
  Там же. С. 199–200.


[Закрыть]

…что, к сожалению, общё большей части из нас, что составляет как бы одно из прирожденных свойств нашего народного характера – именно, беспечность или равнодушие…[91]91
  Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. СПб., 1897. Т. 11. С. 429.


[Закрыть]

Таковы русские люди! Глубоко они иногда падают, часто грязнут по неведению или ослеплению в тине разных гадостей, представляют много печального и прискорбного в своей жизни на разных ступенях ее, но всегда сохраняют в своем сердце, как мне кажется, предпочтительно пред всеми европейскими народами, эту божественную искру, способность подняться, исправиться, взлететь, воспарить… Вот что́ должно утешать всякого друга отечества при размышлениях о русской жизни, вот что́ служит ключом к объяснению многих происшествий нашей истории <…>.

Из статьи «Подвиг русского человека» (март 1853).[92]92
  Там же. Т. 12. С. 458.


[Закрыть]

За два дня перед отъездом из Эмса Погодин встретился на прогулке с германским профессором философии Вердером, которого одну лекцию он прослушал лет десять тому назад. Наш путешественник узнал его тотчас и возобновил знакомство. С особенным, живым участием расспрашивал Вердер о Грановском и других московских своих знакомых. С отличной похвалою отзывался Вердер о занятиях философиею некоторых наших студентов и уверял, что в способностях <их> он решительно отдает преимущество русским. <…>

«Противно смотреть, – писал Погодин, – на здешних <в Эмсе> работников: где-то встанут, где-то поднимут руки, где-то опустят их! Что за вялость, безучастие, скука на лицах. Ходят, как разваренные, примериваются, пробуют. То ли дело русские каменщики, плотники, печники, штукатуры в их белых или синих рубашках, подпоясанные, с песнями и веселыми разговорами. Работа именно кипит у них, и всякое дело мастера боится, не только мастера, но даже работника. А здесь, наоборот: всякий мастер боится, кажется, дела. Зато дело делается у них прочно, и не оказывается нужды переделывать, исправлять, чинить. Всякому своё».

(1853)[93]93
  Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. СПб., 1898, Т. 12. С. 490, 491.


[Закрыть]

Народы возненавидели Россию, и теперь русскому почти невозможно путешествовать, не подвергаясь самым чувствительным оскорблениям.

Из статьи «Взгляд на русскую политику в нынешнем столетии» (1854).[94]94
  Там же. СПб., 1899. Т.13. С. 90.


[Закрыть]

Коснея в невежестве или в оковах схоластического учения, привыкая с малых лет под гнетом нужды и даже нищеты к жадности, завися вполне, с одной стороны, от начальства, с другой – от паствы, не получая никакого живого понятия о своих обязанностях, духовенство не столько распространяет образование и нравственность, сколько способствует невежеству и расколам.

<…>

…ум у нас притуплен, воля ослабела, дух упал, невежество распространилось, подлость взяла везде верх, слово закоснело, мысль остановилась, люди обмелели, страсти, самые низкие, выступили наружу, и жалкая посредственность, пошлость, бездарность взяли в свои руки по всем ведомствам бразды управления. Священный союз между царем и народом потрясен!

Из октябрьского (1854) политического письма Погодина.[95]95
  Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. СПб., 1899. Т. 13. С. 159, 167–168.


[Закрыть]

О, русский человек! Неужели тебе на роду написано, чтоб ты всегда криво впряг, да поехал так.

Погодин об устройстве юбилея М. С. Щепкина (1855).[96]96
  Там же. С. 443.


[Закрыть]

Через Страсбург и Брухсаль Погодин 30 сентября <1856> прибыл в Штутгарт.

«Город, – писал наш путешественник, – был пустёхонек. Все жители укатили в Капштат на гулянье по случаю, кажется, рождения короля. Я написал письмо к священнику и пустился также вслед за другими с моими молодыми людьми. А сколько там было народа – видимо-невидимо! И все веселятся. И все радуются. С грустью подумал о наших народных гуляньях: да что же, другие люди мы, что ли? Возвратились поздно вечером в шуме, гаме и толкотне».[97]97
  Там же. С. 621.


[Закрыть]

Слишком пятьдесят лет тому назад Карамзин написал «Исторические воспоминания и замечания на пути к Троице». Воспоминания Троицкая дорога пробуждает и ныне, разумеется, те же, потому что прошедшее неизменно, а замечания мыслящему путешественнику вспадают на ум совершенно другие и, с прискорбием сказать до́лжно, очень грустные <…> Другой век, другой взгляд на вещи – иные требования! Не грустно ли, в самом деле, видеть, что в пятьдесят лет времени, когда всё в промышленной, материальной Европе понеслось с такой быстротой вперед, на парах, когда не осталось, может быть, ни одной вещи домашнего обихода в первоначальном виде, <…> не грустно ли не найти только здесь, на такой богатой проезжей дороге, ни малейшей перемены к лучшему, никакого движения, кроме естественного, пешком, на колесах или санях! Всё то же и так же – те же раскиданные деревни среди пустырей, почти без одной зеленой ветки, те же, по местам ветхие, искривленные избы, те же на курьих ножках постоялые дворы, и точно так же скрипят в них ворота, и так же сквозит лестница, и так же трещит пол. Тот же опухлый с красным носом дворник вас встречает, тот же заспанный батрак отводит вам горницу, та же грязная баба приноси вам через час самовар, еще не вычищенный, чайник со сбитыми краями, разнокалиберные чашки на разнокалиберных блюдечках. Из окошка дует, на полу сор, на стульях пыль <…>.

По дороге те же богомолки, подвязанные белыми платочками, и богомольцы с посохами в руках и котомками за спиною снуют гурьбами взад и вперед, и так же сечет их дождик, и так же печет их солнце, и так же тонут они в грязи <…> во времена мокрой погоды и задыхаются в пыли во время сухой и также находят себе приют только под редкими кустиками… А что они едят, что пьют? Отведайте их щей, отведайте их квасу! Домашние сухари, размоченные капельною водою – это их лакомство. Спросите, на чем они спят, что подкладывают под голову, чем прикрывают усталое тело? Те же по сторонам пустынные виды, в которых не на чем остановиться, не только потешиться, глазу. Только безобразные пожарища развлекают иногда зрение, с торчащими тубами, обрушенными печами и черными обгорелыми столбами, признаками недавнего пожара, без которого не проходит ни одного лета. <…>

Вы хотите остановиться на ночлег: ни одного часа вы не выдержите в душной комнате со спертым воздухом, в противном соседстве, на гадком диване; искусанные, израненные кровожадными насекомыми, лучше сказать, зверями плотоядными всех родов, от инфантерии, кавалерии и артиллерии, под музыку сверчков и кузнечиков, под пляску мышей с крысами вы бежите вон, чтобы улечься в вашей дорожной повозке <…> Привязанные лошади ржут без умолку, сонные ямщики окрикивают их крепкими словами, полупьяный сторож ходит с сальным огарком в руках, наводит на вас страх своей неосторожностью и междометиями языка и горла дополняет полуночный концерт. Рады, рады вы, когда прокричит петух и забрезжит утро, и вы можете пуститься в дальнейший путь. Перебранившись с хозяином или его работницей, которые запросят с вас за всё втридорога и, разумеется, спустят половину после крупного и досадного спора. <…>

А в Хотькове чуть погода нехороша, пробраться и не пытайтесь: тут надо колотиться, ушибаться, падать, тонуть на всяком шагу. Из Хотькова к Троице жизнь даже подвергается иногда опасности: такие бывают здесь выбоины, рытвины, ямы; грязь и слякоть от малейшего дождя летом, ухабы зимою, зажоры весной; ни монахи, ни монахини не заботятся для взаимной пользы угладить как-нибудь дорогу между своими монастырями. <…>

 

Как на дороге самой проезжей, где беспрестанно тысячи идут и едут взад и вперед, люди всех званий, состояний и возрастов, богатые, достаточные и бедные, где под руками, следовательно, все средства и удобства торговать, где всякая крошка, всякая капля, всякая щепка идет в цену, легко сбывается и доставляет барыш хозяину, в близком расстоянии от Москвы, как в пятьдесят лет времени не найти никакого улучшения, никакого усовершенствования, никакого устройства!

И если его нет по Троицкой дороге, у Троицы, так где же его искать? Какая местность представляет более задатков успеха для предприимчивости и награждает выгоднее труд? По крайней мере, обитатели Троицкой дороги, скажете вы, наживаются и богатеют, обдирая безответных путешественников и угощая их всякой дрянью? Ничуть не бывало; крестьяне живут так же бедно, как и соседи их по обеим сторонам. Сто тысяч богомольцев ежегодных в продолжение четырехсот лет не оказали никакого влияния на их благосостояние, и вы не заметите особенной разницы ни в одежде, ни в пище местного населения. Наживаются, да и то ненадолго, одни пришлые сбродные дворники, которые снимают постоялые дворы. Разбогатевши, они обыкновенно отъезжают восвояси, где их дети после смерти делятся между собою, потом пропиваются и, наконец, идут в батраки или солдаты. Иногда и отец, уставши работать, начнет под старость кутить, и нажитое всеми неправдами состояние берет дуван! <…>

Хороша и троицкая каменная гостиница! Лестница подметается, кажется, раза два-три в год; стены едва ли перекрашивались со времени построения. Какие лавки заскорузлые стоят по бокам. Сколько всякой нечистоты наросло на этих топорных досках. Дежурный должен отвести вам так называемый нумер. Он рассматривает вас с ног до головы, рассуждая про себя: можно ли уклониться ему, чтобы не дать вам порядочной комнаты, и выбирая трущобу, куда спустить вас следует, судя по вашему экипажу, платью, прислуге. Нельзя вообразить себе ничего унизительнее этого безмолвного испытания!

И вот ведут вас по темному грязному коридору в какую-то конуру с запачканными дверями, с непромытыми окнами, с запыленными стенами, с черным потолком и чернейшим полом. А мебель-то, мебель-то какая! Не к чему прислониться, негде присесть, негде прилечь, везде испачкаешься; даже взявшись за замок, чтобы отворить дверь, надо после обтереть руку. Для чего вы не чистите? Не начистишься! <…> Всего же обиднее, что несколько внутренних покоев содержатся в чистоте для почетных посетителей…

Вы спешите вон из своего противного вертепа – дорога лежит по площади, какой уже не найдете гаже во всей Европе – сор, грязь, пыль, вонь. Перед святыми воротами лубочные лавки с баранками, сайками, селедками, свечами, вонючею рыбою, мылом, всякой дрянью, а за святыми воротами открываются шпалеры нищих, сухих, хромых, увечных, которые выставляют вам напоказ свои изувеченные члены, свои смердящие раны и канючат на все голоса…

Грустное и тяжелое впечатление! Печальные мысли наполняют голову! Как в месте самом людном, при таком стечении народа, где всякий день наезжают путешественники, путешественники достаточные, не жалеющие денег, не найти удобства, покоя, удовольствия ни за какую цену? <…>

Сколько различных начальств имеют отношение, более или менее, к этой дороге, начиная от земской управы до Святейшего Синода! И никому в продолжение четырехсот лет не приходило в голову ни одной живой мысли, никто не сделал ни одного полезного указания! Всё обстоит благополучно, по казенному выражению, то есть всё неподвижно, всё находится в том же положении и теперь, как было при императрице Екатерине Алексеевне, Елисавете Петровне, при царе Алексее Михайловиче, при великом князе Василии Васильевиче Темном, при Дмитрии Донском. <…>

Да что же нам делать здесь?

Помилуйте – дикие в пустынях и степях Африки и Азии находят что-нибудь сделать: один посадит тенистое дерево, другой выкопает глубокий колодезь, третий проведет чистую воду, построит караван-сарай… Везде что-нибудь да придумается, заведется, устроится.

Не наше дело, я принадлежу к Министерству Юстиции, я служу в Коллегии Иностранных Дел, я егермейстер, камер-юнкер…

Ну, да ты, мужик, – зачем ты не поставишь здесь скамейки, чтобы мог отдохнуть усталый пешеход?

Ну, да ты, баба, зачем ты не вынесешь ушата со свежею водою, чтобы утолить жажду, промочить запекшиеся уста утомившейся твоей сестры?

Ну, да ты, барин, почему ты не велишь сложить шалаша вот на этом открытом месте, не постлать постели из травы или соломы для бедных странников? <…>

Мы все, русское племя, не способны, сами по себе, ни к какому произвольному движению, ни к какому стремлению. Мы от природы слишком беспечны, ленивы, равнодушны, склонны ко сну, пока крайняя нужда не заставит нас поискать новых средств, пока какой-нибудь внешний удар не пробудит нас к действию, не вызовет к жизни наши богатые и разнообразные способности. Гром не грянет, мужик не перекрестится; вот, к несчастью, характеристическая наша пословица. Не наше дело, – вот клич, произведенный Историею нашего управления под стать нашей природной лени. Не наше дело! Так чье же оно? Петра Первого? Петр Первый, говорят иные, был лишний. Лишний? Ну, посмотрите на Троицкую дорогу. Что сделалось с нею, предоставленной самой себе, без Петра Первого? Нет, не только Петр Первый был у нас не лишний, но Петр другой был нам еще нужен, и не вина первого, если вместо другого последовали Екатерина, Анна, Елисавета… Этот другой Петр увидел бы, что первый сделал, действительно, лишнего или в чем ошибся по человеческой слабости и ограниченности, что должно быть исправлено или отстранено из его делания. Та же Троицкая дорога показала бы ему дурную сторону нововведений петровых: кабаки, харчевни, трактиры и ресторации, – вот этапы на пути прогресса к западной цивилизации, которые открыл он народу, ослабив значение духовенства, усилив влияние чиновничества, умножив бумажное делопроизводство, подчинив, разумеется без умысла, идею форме. <…>

Правительство, в свою очередь, по естественному ходу вещей, сосредоточась к великой пользе государства, в известном смысле, отдалилось настолько от окружности и приняло такую форму, что не может следовать за всеми проявлениями народной жизни, не может удовлетворять своевременно всех ее нужд, требований и желаний, ежеминутно возникающих. <…>

Граждане сами должны принимать участие в общественных делах и оказывать содействие Правительству, которое без них шагу ступить не может. Вот до какого решения дойдено в государствах даже самых неограниченных.

Но мы, русские, не понимаем еще, что такое гражданин и считаем его зверем, мы чуждаемся действий публичных, да и не чувствуем охоты, не умеем заниматься общественными делами, как показано выше: как же тут быть, что делать?

Из статьи «Заметки на Троицкой дороге».[98]98
  Русская Газета. 1859, авг.-сент.


[Закрыть]

Гостя в Кирееве (близ Химок) у Ивана Федоровича Мамонтова, Погодин нередко посещал соседнее село Бусино. Впечатления свои от этих посещений он огласил печатно.

«Ну, вот, – сказал я однажды десятскому, – какое счастье Бусину, мужички-то разбогатеют. – Отчего же? – спросил он. – Как отчего, работа у них под боком (в Кирееве) и с таким верным расчетом, на наличные деньги. – Да они у нас не работают. – Как не работают, да кто же у вас работает? – Издалека: рязанские, можайские. – А они-то что? – Они ленятся.

Познакомился в другой раз я со священником и нашел в нем человека очень порядочного, степенного, не без образования. – Помилуйте, батюшка, отчего ваши мужики не работают в Кирееве? – Кто же их заставит – вольные люди. – Нужда должна заставить. – Под городом они пробиваются как-нибудь и большой нужды не чувствуют. – Почему же вы не подаете им советов? – Не послушаются, да вот что я вам скажу: у нас строится церковь, разные материалы надо возить, и я не мог их убедить, чтобы они взялись привезти для своей церкви даже за плату. – Неужели нет у них начальства? – Есть, да вдалеке, притом начальству нет дела до их жизни. Начальство собирает подати, да судит жалобы.

И долго я ходил по полю, думая об этом разговоре. Бусино – да ведь так живет и вся Россия: мужики платят подати, многочисленные их начальники (которых столько, заметил мне кто-то, что и шапки надевать нельзя, потому что беспрестанно надо бы снимать ее для поклонов), многочисленные начальники заботятся только о предотвращении беспорядков. Народ остается без надзору, грубеет, обленивается, дичает в кабаках и под ферулой земской полиции. “Русская Беседа”, уважаемая мною весьма много, думает, что надо народ предоставить самому себе, что он придумает сам для себя лучше всех, что ему нужно. Нет, это неправда, народ недалеко уйдет, предоставленный самому себе; много, много, если он достигнет какого-нибудь материального благосостояния, выработает себе порядочные формы – не более. Соблазны так называемой цивилизации помешают ему остаться в своей патриархальной чистоте, если ему не останется никакой другой дороги, как по тем этапам, о которых я говорил в статье о Троицкой дороге: кабаки, харчевни, трактиры и ресторации! Мы живем не в то время, когда народ должен быть предоставлен самому себе. Обстоятельства переменились. Нет, не надо народ воспитывать так, как он воспитывался доселе, то есть отрицательно, а надо непременно его воспитывать и указывать ему прямую дорогу. Кто же может воспитывать народ? Духовенство, духовенство, которое само должно быть воспитано прежде. Я воротился мыслью к сельскому священнику: чего ему недостает? Ему недостает мысли, что первою обязанностью священника должно быть нравственное совершенствование его прихожан; он думает, что отслужил обедню, исполнил требы – вот и все его назначение. В избу, собственно, русский священник все еще не проникает; крестьянина он презирает с высоты своего учения и говорить с ним не умеет, не может ни наклониться к нему, ни приподнять его к себе; словом, он не проникнут идеей своего звания, которое знает он только в общих местах <…>. Католический священник, наоборот, стремится овладеть совестью своего прихожанина и властвовать там деспотически. Нам следовало бы найти середину, но мы ее не ищем и сердимся, если посторонний возьмется о ней намекать, не только указывать. Ну, вот и имеем утешение считать раскольников миллионами».[99]99
  Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. СПб., 1902. Т. 16. С. 576–578.


[Закрыть]

Из Дорожного дневника М. П. Погодина (1860)

<Нижний Новгород> Гулянье в Кремле и около городских стен прекрасное, но гуляющих нет, потому что у нас развита еще только жажда чая, вина, карт, нарядов, денег, но не развита жажда и прелесть удовольствий тихих, нравственных, духовных.

<…>

А наш несчастный мужичок плати оброк крупный или умирай на барщине, неси последнее исправнику, писарю, ставь подводы – ну, не мудрено, что с горя он начинает нерадеть о своем благосостоянии, предается праздности, привыкает к вину…

<Астрахань> Рыбный промысел есть главный в Астрахани и бывает иногда трудно найти рабочих: все бегут на промысел и получают по рублю серебром в день. Куда же деваются заработанные деньги? Большею частию в кабак.

Примечается какой-то разлад в душах, общее неудовольствие. Кажется, всякий желает сорвать на ком-нибудь сердце, излить свою желчь.

<…>

Деспотизм и подобострастие в духе русского человека нашего времени. Он пропитан ими до глубочайших фибров своего организма. Протяните веревку и поставьте солдата, которому не велите пропускать никого. Из него возникнет деспот, которому уже и сам чорт не брат. Мало того, что он никого пускать не будет за веревку, он будет рад никого не пускать, он будет рад толкнуть вас пошибче в грудь… Чем нужнее вам перебраться за веревку, чем ощутительнее ваши желания, тем ему слаще вам отказывать.

Все наши начальники – суть чиновники, делопроизводители, бумажники. Жизнию им некогда заниматься, подмечать ее явления, проникать в их причины, предугадывать следствия, прокладывать пути, облегчать сообщения. Да и вообще делать добро, кроме бумажного, – у них вечно связаны руки. Ничего не хотят они брать на свою так называемую ответственность и стараются только переваливать с больной головы на здоровую. Иметь все дела по бумагам очищенными, а там хоть трава не расти.

 

Езжал я много по разным сторонам и всякие моря переплывал. Об иных говорят: молода, в Саксонии не была. Нет, я был в Саксонии, был и в Пруссии, и во всякой неметчине, во Франции, в Англии, в Италии, да не один раз, а много раз, присматривался, прислушивался, расспрашивал – и вот, что вам скажу по чистой совести: нет во всем свете русского человека толковее, смышленее, удалее и добрее, ни в какой земле иностранной. Правду говорится: мужик у нас сер, а ум у него не чорт съел.[100]100
  Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. СПб., 1904. Т. 18. С. 42.


[Закрыть]

…беспечный, расположенный к лености народный характер, которому все еще нужно внешнее и сильное побуждение для успешной деятельности.

Погодин М. Что всего нужнее для Министерства Народного Просвещения.[101]101
  Там же. СПб., 1905. Т. 19. С. 158.


[Закрыть]

Я вспомнил о дороге под Балаклавою. Мне случилось ехать туда из Севастополя осенью. Дорога была такая же невыносимая. Ямы, бугры, рытвины, косогоры; все разбито, взбудоражено; вдруг, не доезжая верст пяти до города, мы покатились, как по скатерти. Что это значит? – спросил я ямщика, – отчего дорога здесь такая великолепная? – Агличин сделал. – Какой агличин? – А вот как война была, так они и устроили эту дорогу, чтобы возить по ней было легче свои припасы. Меня бросило в жар при этих словах. Господи, Боже мой! Англичане под неприятельскими ядрами, на чужой земле, случась нечаянно и не думая оставаться, сочли нужным, полезным и возможным сделать дорогу даже на короткое время, а мы, хозяева, не могли собраться в продолжение многих лет устроить как-нибудь эти сообщения![102]102
  Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. СПб., 1905. Т. 19. С. 359–360.


[Закрыть]

По Зауралью, обозревая казенные и частные заводы, хоть и очень мельком, порадовался на многие прекрасные проявления чисто русской натуры. Между управляющими, между купцами, между рабочими встречал я много таких особ, которые в любом комитете о нуждах края не ударили бы себя лицом в грязь, а, пожалуй, годились бы и куда-нибудь повыше. Крепкий и здравый смысл, какая-то сановитость, величавость, без всякой, впрочем, немецкой претензии, смешной и глупой, твердость, сознание своего достоинства, смышленость, ясность, находчивость, телесная крепость, сила, приятно поражали меня после впечатлений подмосковной лакейской, трактирной, тщедушной натуры.[103]103
  Там же. С. 370.


[Закрыть]

Праздник Смоленской Божией Матери в Москве на Девичьем Поле 28 июля 1863 года

Еще не успели кресты пуститься в обратный путь, как уже пьяные показались на всяком шагу. И кто был между ними? Женщины, молодые и старые, мальчишки, седые старики. Отвратительное и вместе с тем грустное зрелище! Сорок кабаков предлагали упоение… во славу праздника. Дешевое вино разливалось потоками, сосуды всех родов, штофы, ковши, шкалики, рюмки красовались батареями на прилавках. Яркие цвета наливок и настоек бросались в глаза. Целовальники с разряженными женами и детьми зазывали посетителей и угощали, и посетители не заставляли себя упрашивать долго. Разливанное море. Сотни чайных палаток, харчевен, кофеен, ресторанов, балаганы с пьяными паяцами и охриплыми комедиантками, качели с объятиями, поцелуями и песнями, коньки с шарманкою, хороводы с наглыми ухватками. Боже мой, Боже мой! Что же это такое? Где прогресс? Где цивилизация? Смягчение нравов? Тихие удовольствия? Благородное веселье? Шум, гам, грубость, дикость? варварство! <…>

Мой ученый друг И. С. Аксаков настаивает в своих искренних, горячих, проникнутых любовию к Отечеству статьях, что народу, обществу, земству надо предоставлять как можно более свободы в их действиях и как можно менее прибегать к опеке правительства. Ну, вот посмотрите на Девиченское гулянье. Я наблюдаю его тридцать лет и говорю вам смело, что предоставленное самому себе, оно делается все хуже и хуже. Если никто не позаботится о том, чтобы оно приняло вид сколько-нибудь поблагообразнее, то оно окончится оргиями и вакханалиями, до которых, впрочем, остается уже недалеко.[104]104
  Московские ведомости. 1863. № 174.


[Закрыть]

То-то и беда, что русские люди не умеют оставаться в границах, а всякий хочет по-своему! Недостаток воспитания!

Письмо к кн. П. А. Вяземскому от 10 мая 1866 г.[105]105
  Письма М. П. Погодина, С. П. Шевырева и М. А. Максимовича к князю П. А. Вяземскому 1825–1871 годов. СПб., 1901. С. 86.


[Закрыть]

…русский ум не немецкий; он может в один час сделать много, а если долго держать его над чем-нибудь, то он утомляется, а немецкий ум выдерживает дольше и т. д.

Из беседы М. П. Погодина с К. Н. Леонтьевым (1874).[106]106
  Литературное наследство. М., 1935. Т. 22–24. С. 442.


[Закрыть]

<< предыдущий лист


Содержание  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17 

© Фикшнбук, 2001 - 2017     Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100